Он позволил крохотным капелькам проникнуть в его черную душу и посеять рассаду тепла и добра, превращая его извращенный разум в светлый и отчищенный от зла и ненависти. На это способна любовь? Или бог просто повстречал девушку, которая не испугалась его, девушку, которая поцеловала его, манила его и заставляла дрожать от собственного холода в страхе потерять свою маску, которую он годами старательно лепил подобно величайшему мастеру. И теперь, когда результат на лицо, в какие-то легкие мгновения эта маска даёт трещину обнажая человека, желающего любви. Или монстра, коим он родился.
© Loki


сюжет | список персонажей | внешности | поиск по фандому | акции | гостевая |

правила | F.A.Q |

Эта история далеких веков, забытых цивилизаций и древних народов. Мир, полный приключений и опасностей. Жестокие войны и восстания, великие правители и завоеватели, легенды и мифы, любовь и ненависть, дружба и предательство... Здесь обыкновенный смертный, со всеми своими слабостями и недостатками, способен на захватывающий дух героизм, на благородство и самопожертвование, которые неведомы ни богам, ни другим живым существам. Это история беспримерного мужества, почти самоубийственной отваги, это история, где нет пределов достижимого...

Древний мир героев и богов

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Древний мир героев и богов » Альтернативная реальность » "Встретиться вновь"


"Встретиться вновь"

Сообщений 1 страница 20 из 33

1

https://pp.vk.me/c10089/u39746623/94816485/x_7317c9e0.jpg
Действующие лица: Цезарь, Зена
Место действия: поле боя Той Самой Битвы, ставшей точкой отсчета существования нового мира
События:

В этой истории нет портала и победы. Нет нового мира и надежды на возвращение в старый. Зато есть люди - двое людей, если говорить точнее, чья вражда длится уже не одно десятилетие. Но война меняет всех, и они не исключение, ведь, возможно, меж ними гораздо больше общего, чем принято думать...


Карта Греции

http://lenameshkowa.ucoz.net/_ph/1/972789332.jpg

0

2

Над равниной висела знойная дымка. Известняковые обрывы, песок, камни, чахлые деревца, хрупкие, как яичная скорлупа… В тени обрыва виднелась полускрытые осколки какой-то горной породы. Да, эти места нельзя было сравнивать с побережьями Галлии и Британии, в этом Цезарь уже сполна убедился. Там даже кустарники засохли, а здесь земля, хотя и не везде привычного вида, всё равно осталась землею.
Стараясь ничего не упустить, он осмотрелся вокруг и, подав знак воинам следовать за собою, продолжил двигаться вперед. По распоряжению, отданному трибуном, его сопровождали только самые верные, испытанные и неоднократно проверенные люди.
Птицы… Обычно они мечутся из стороны в сторону, повторяя зигзаги холмов и дорог, но эти летели высоко и прямо – на ночевку. Воины их не пугали, потому что они, видимо, хорошо знали человека. Из–за горы, прикрывающей дорогу, выскочил кавалерийский патруль римлян, высланный на разведку местности. Он походил на гончую, взявшую след. Вряд ли местные жители обратили внимание на конницу, которая быстро и бесшумно пронеслась по окрестностям и вернулась к отряду во главе с Цезарем. Патрульные кавалеристы были начеку на протяжении всей экспедиции, и очередной, полученный когда–то приказ стал для них всего лишь привычкой.
Есть вещи, о которых сейчас лучше не вообще думать.
Безмолвие… Все казалось ему нереальным, настораживающим. Глаза блестели, он нервно покачивался в седле. В конце концов, в этих местах всегда царили мятежные настроения, а командиры гарнизонов близлежащих крепостей жаловались на бунты окрестных жителей, восстания, большие пропажи оружия из арсеналов и провианта.
Воздух оставался напряженно густым. Бурые камни, бурая пыль, дымящаяся при прикосновении копыт коней, – все здесь было бурое, колеблющееся, неопределенное. А вот камни, напротив, отдавали чернью. По иным будто огонь прошел, кое–где обрывки трав и растений устилали все неровности дороги. Условности зыбки. Если жизнь поставлена с ног на голову, если любая встреча попросту опасна, условности быстро теряют силу. Поэтому излишняя известность даже мешает, ведь безликость – это главное.
Когда доложили об обнаружении неприятеля, Цезарь приказал атаковать.
Сначала все шло, как обычно. После непродолжительной схватки противники в инстинктивном страхе бежали, а кое-то даже пытался укрыться в ущельях. Можно было подумать, что многие из них еще ни разу не был в сражении, и то, что происходило теперь, наполнило животным ужасом человеческие души. Люди и кони падали, зарубленные мечами или утыканные стрелами, подобно ежам.
Но на закате, когда римляне еще не закончили преследование и большинство их сил оставалось в «поле», новая волна врагов опрокинула заслоны и охранные отряды в тылу, а затем направилась на преодоление земляных стен и бешеной бурей пронеслась через полевой лагерь. Их жуткий пронзительный боевой клич мешался с гудением пламени и стонами умирающих. Варваров нельзя было сосчитать! Безумные всадники на разъяренных конях вынесли ворота и галопом влетели внутрь. Земля глухо гудела под копытами. Что же касается римлян, с их стороны момент был безнадежно упущен. Над лагерем неслись ужасные крики.
Цезарь находился среди тех, кто преследовал бегущих и, узнав о прорыве противника в свой собственный лагерь, обратился вспять, приказав вернуться и отбить укрепления. Завязалась еще более страшная битва.
Он был готов на все, чтобы выиграть и это сражение.
Но дело дошло до рукопашной, и внезапно перед его глазами померк свет, уступив место темноте.

***

Когда перед глазами перестал маячить мрак, он попробовал прийти в себя, присмотреться и прислушаться к тому, что происходит рядом. Воздуха не хватало; полководца словно душило предчувствие чего-то зловещего. Всего лишь попробовать встать… Он никак не мог на это решиться. Ну вот не мог, и всё. Что–то его останавливало. Влажный ветер, звон в ушах... Ни шагов, ни дальнего голоса. Он наконец разглядел поодаль обугленную стену, но не было никакого желания оказаться рядом с нею. Каких–то сорок локтей… Пора, сказал он себе, но опять не тронулся с места. Хотелось очутиться подальше отсюда, в триклинии, принять ванну: он был полон и других желаний; рабы выполнили бы любой приказ.
Хотя, интуиция не обманывала. Локтях в пятнадцати, у стены, край глаза уловил движение.
«Ну? Что дальше?»
Мысли следовали медленно, раздраженно.
Цезарь услышал осторожные шаги. Было уже достаточно темно, но, слегка приподнявшись на локте, он различил силуэт, удаляющийся куда-то вглубь.
Он ни на секунду не усомнился – это неспроста. В общем, ему было плевать, но все же как-то обожгло холодом.
Всё будет как следует, по воле Богов.
Впрочем, Боги не занимаются такими мелочами.
А значит, придётся самому.
- Кто здесь? – пытаясь придать голосу спокойное выражение, проговорил он, но слова звучали не так, как хотелось бы. Будто их произнёс кто-то чужой.

+2

3

Тяжело ступая на раненую ногу, Зена медленно продвигалась сквозь груды тел и заглядывала в каждое обращенное к ней лицо в поисках следов еще теплящейся жизни. Едкий дым проникал в легкие - воительница кашляла, напрасно отмахиваясь от вихрей потревоженной пыли, смешанной с золой. Не хотелось думать, что здесь горело. Или кто. Запах запекшейся крови, распоротых животов и опаленных волос был ужасен, но не так, как царящее над полем безмолвие.
По пятам, скрытая ледяным туманом, но ощущаемая каждой клеточкой кожи скользила Смерть, и Зена плотнее закутывала плащ, не спасавший, впрочем, от пробиравшегося в самое сердце отчаяния. Что же они наделали?.. Перед глазами мелькали кадры битвы, разворачиваясь в обратном порядке до брошенного богам вызова, и женщина в бессильной ярости сжала кулаки, тут же чувствуя отдачу в сломанной ключице. Пожалуй, этот бой можно было отнести к числу тяжелых: ран оказалось много, и все серьезные. "А чего ты хотела от войны с богами?" - она по привычке усмехнулась, но и этот жест походил на судорогу: ситуация не располагала к веселью. 
Остаться в живых, когда бьющиеся под твоим началом солдаты пали все до единого, непросто. Но знать, что среди умерших  твои друзья, - попросту невыносимо. Зена заставляла себя не отводить глаза, но внутри все обрывалось при взгляде на очередного солдата, изуродованного огнем, сталью или магией - отголоски последней до сих пор пронизывали ночь электричеством. Словно в насмешку, мечи скалились обломками, пестрели гербовыми знаками щиты, а шлемы сигналили ободранными, но сохранившими цвета плюмажами - атрибутами сынов великого Рима. О да, Зена знала эти доспехи! Странно было видеть их здесь, однако, поразмышляв, брюнетка пришла к выводу, что как раз нет: воинственная Республика не упустит случая выйти на защиту своих земель. А поскольку в них входила треть мира, то и воевала она чаще других. И успешнее, надо признать, - тем горше созерцать втоптанные в землю измятые и изломанные штандарты - символы нерушимой мощи и легендарной доблести. Как полководец - а в этом бою ей досталось командование над неплохой армией - Зена не могла не признать, что лучших воинов, чем римские, свет еще не видывал. Но как преданная не единожды женщина, она ненавидела все связанное с Вечным Городом, особенно Цезаря, этого хитрого дьявола, который даже ей оказался не по зубам. Хотя и не настолько, чтобы злорадствовать при виде гибели его солдат. 
Война приобретает красоту лишь в легендах, рассказанных за тысячу миль от поля боя, а в действительности нет зрелища хуже. Кровавая, зачастую нечестная, выматывающая до подгибающихся от усталости ног и слипающихся глаз война еще ни разу не оправдывала заложенных в нее целей. Умирали люди, сжигались города, забирались в плен и подвергались пыткам враги - те же люди, но по другую сторону принципов захватчиков - и так постоянно. Не подвиг, отнюдь, но необходимость выжить любой ценой двигали каждым, однако можно ли за это винить? Зена бы не стала, потому что сама была не лучше.
Поток мыслей прервал слабый возглас, и сердце женщины забилось быстрее: кто-то из выживших находился совсем рядом! Пробираясь между тел, не отличимых в тумане одно от другого она в итоге оказалась у перевернутой катапульты. Голос звучал отсюда.
- Где ты? - хрипло спросила она и, услышав ответ, почти сразу обнаружила солдата в шлеме, придавленного обломком того самого метательного орудия. - Потерпи, - вынув меч, Зена использовала его как рычаг для того, чтобы освободить мужчину, а после склонилась над ним, проверяя наличие ран и повреждений. Пальцы нащупали что-то липкое. - Эй, друг, ты слышишь меня? - воин замолчал, и она с беспокойством потянулась к шлему. Но и в страшном сне брюнетка предположить не могла, кого он скрывает.
- Ты?!!.. - шлем выпал из рук, и Зена пораженно уставилась на черты лица, которые не забыла бы и в другой жизни. Похоже, Судьбы решили посмеяться над ней, позволив спасти Гая Юлия Цезаря собственной персоной.

+2

4

Когда человек с благоговейным трепетом начинает ощущать, что в мире есть нечто Непознаваемое, в его разуме пробуждаются высшие силы, хотя чувство это часто оборачивается суеверием или чрезмерной самоуверенностью.
Вся жизнь — это в своём роде познание чего-то нового. Но Цезарь всегда был достаточно умен, чтобы не выставлять напоказ свои опыты; люди его типа действовали иначе. Кажется, что он спасался от нерешительности, на самом же деле он просто не хотел чрезмерно размышлять о последствиях своих поступков. Более того, внушал себе, что никогда не совершает ошибок, ибо одно действие стремительно следует за другим, и нет никакой возможности восстановить прошлое и сказать, что другое решение было бы правильнее. Он делал вид, будто каждый поступок был вызван непреодолимыми обстоятельствами и каждое решение — необходимостью. Это удел военачальников, для которых всякое поражение — триумф воли, а всякий триумф — почти поражение духа.
Цезарь был уверен в безотлагательности всего, что делает. Он старался исключить какую бы то ни было промежуточную стадию между побуждением и поступком. Письма, эдикты, законы издавались в свет в ту самую минуту, когда они приходили ему в голову. Таким же образом он повиновался любой естественной потребности, когда ее ощущал: ел, когда голоден, и спал, когда его клонило ко сну. Много раз во время важнейших совещаний, в присутствии консулов и проконсулов, которые приезжали с другого конца земли, чтобы посоветоваться с ним, он покидал всех и с извиняющейся улыбкой уходил в соседние покои; но какова была в ту минуту причина, никому не было известно. Хотя можно сказать, что такие вольности он разрешал не только себе, но и близким людям, и был поражен, узнав, что какой-то посол пожертвовал ради такого собрания обедом и остался голоден. Однако — разве поймешь, почему? — во время осады Диррахия он голодал вместе со своими солдатами, отказавшись от рациона, оставленного для командования. Жестокость к врагу после снятия осады объяснялась, вроде бы, только пережитыми муками голода. Свои привычки он возвел в теорию...
Но в этот момент всё поменялось, словно и не являлось правдою изначально. Что же, стало быть, снится плохой сон? Ну конечно же, конечно, всё это только снится! Не мог же он, в самом деле, остаться один лицом к лицу с единственным человеком в мире, который внушал ему нечто большее, нежели простое опасение – иногда страх, иногда – грусть и печаль. Не мог навсегда потерять единственную возможность абсолютного, неограниченного господства, обещанную Богами за победу! Не мог предать собственное великое дело, не мог бросить на произвол судьбы войска, во главе которых стояли верные люди! Неужели они напрасно сражались? Неужели весь Рим до сих пор ждёт – и ждёт напрасно? Остановиться на полпути, не достигнув самого главного? Нет, все, что угодно, но это немыслимо! Просто приснился кошмар, и если такой приснится еще раз, сердце у любого человека не выдержит, разорвется. Лучше умереть, чем увидеть подобный ужас, который наслали Силы Зла. Да, да, конечно, всё это лишь чудовищное видение, рожденное измученным воображением…
«Однако где я? Где я сейчас? Я должен быть в своём лагере и ждать, когда ко мне придут легаты и трибуны….»
Но происходящее было не сном, а явью. Как и тяжесть в голове, боль в конечностях, раны.
Как неожиданно поворачивается колесо Судьбы!
Мир неразумен. Нет, жизнь не ужасна и не прекрасна. Жизнь человеческая не поддается оценке и лишена смысла. Вселенная и не ведает о том, что в ней живут люди.
Цезарь понимал всю меру презрения, которое испытывала к нему Зена, хотя никогда и никому не говорил об этом. Народу не стоило ни о чём догадываться, ведь люди отлично знали, что он делает все, что хочет, а тому, чего он хочет, беспрекословно повинуются все – и обычные граждане, и трепещущие перед ним проконсулы.
Римлянин попробовал оглянуться, но рядом по-прежнему больше не было никого, кроме них. Очевидно, одни воины погибли, другие ушли или бежали прочь. Но все-таки, что случилось?
Как бы не хотелось показывать собственное бессилие, но сейчас у него даже не оставалось возможности сразиться в свою защиту.
- Ты меня презираешь, - собрав силы, ответил он. - Я это понимаю. Сделанного не воротишь, нечего об этом говорить.
Сам он уже мало верил в то, что на сей раз останется в живых. Но знал, знал, должен сказать и сделать что-то ещё. Кто же не знает, что он всегда ведет себя так, будто в чем-то для него есть вечный смысл, есть разумность. Но в чем?
Он бы мог стерпеть её существование, если бы знал, что и она несчастна; но он видел, что она вовсе не отчаялась и не несчастна, а значит, должен был сделать что-то ещё.
Неужели каждым человеком движет тщеславие?
Неужели достаточно знать, что в Риме да и за его пределами биографы расписывают Цезаря человеком великодушным и полным обаяния? Но ведь его жизнь никогда не ограничивалась позированием перед зеркалом.
- Не я один сделал тебя тем, чем ты стала, хотя я и свершил свою часть этой работы.
Даже диктаторы умеют понимать и признавать правду жизни, пусть даже бы им ее в глаза не говорили.
Et quod vides perisse perditum ducas…
Всё, что погибло, пора считать мёртвым.
Заметно ли со стороны, что он постоянно будто бы ведёт диалог с самим собой? Чей же это второй голос? Его гений? Его второе «я»? Либо это жизненный опыт, не до конца преображенный, либо сам он начал чувствовать происходящее как-то по-новому.
Но что это за второе «я», если оно есть, конечно?
- Так что, делай что считаешь нужным.

+2

5

Происходящее казалось сном, вот только проснуться и не обнаружить никого страшнее, чем признать в отставшем от торжественно-мрачного кортежа Аида врага. Так, во всяком случае, было принято думать, и Зене предстояло поспорить с этим утверждением. Прошло время, когда образ Цезаря проникал в ее сновидения, где, тревожа обрывки дня, напоминал о данном самой себе обещании поквитаться, и рука перестала тянуться к шакраму при пробуждении: не было повода. Наученная горьким опытом общения с Республикой Королева Воинов предпочитала обходить римские земли стороной, выбирая пути подлиннее и побезопаснее, а Гай Юлий, видимо, решил, что свято место пусто не бывает - проскрипции не для того созданы, чтобы заставлять солдат гоняться за призрачной проблемой, когда над Римом нависает более серьезная, а главное - материальная угроза. Так они и жили: зная друг о друге и успешно избегая встречи. Назвать это перемирием было бы ложью, особенно после обороны Герговии, но Зену вывели из строя в самом начале сражения, и о Цезаре она узнала через три дня, когда пришла в себя в госпитале. Снова их пути разошлись... чтобы меньше, чем через год соединиться опять, в этот раз без недоразумений и ошибок.
Римлянин огляделся, и женщина, в свою очередь, с надеждой окинула взглядом поле - город несколькими часами ранее. Поразительно, как порой несдержанны бывают противоборствующие стороны в войне! Не думают, что на восстановление сожженных и разрушенных домов уйдет сил больше, чем на изматывающий переход в тяжелых доспехах через горный кряж. Кто будет строить, кто будет выращивать зерно и разводить скот, когда оставшиеся в живых калеки обречены с тоской смотреть на подрастающую - если она осталась - молодежь и вспоминать отданные войне лучшие годы? Подобные мысли посещали и Зену при виде таких вот выжженных ненавистью и глупостью пустынь. Как и все воины, она придерживалась принципа, что порой стоит пожертвовать одним, дабы спасти тысячу, но безутешным родственникам все равно, сколь благая цель скрывалась за убийством, потому что это именно оно. Судьба несчастного, бросающегося в бой солдата предрешена задолго до основных военных действий: напрасно надеется он выиграть бой, полководцы уже подписали приговор батальону по ту сторону реки. Или на том холме, в овраге - да где угодно. Жестокость всегда остается жестокостью, как ни оправдывай  ее добрыми побуждениями, малодушие же от попытки обелить себя выглядит попросту жалко. Зена не оправдывалась и стойко принимала проклятья тех, кто винил ее в гибели детей или мужей, ибо нельзя спасти всех. Даже богам это не под силу. Однако она уйдет, а люди будут жить с болью, и это несправедливо. "Несправедливостей сейчас хватает", - взять, к примеру, Цезаря. За все свои деяния ему полагается возглавить шествие с факелами на Елисейских полях - как и черноволосой воительнице, если говорить начистоту, - но он жив, и она жива. Бытует поверье, что люди умирают, когда выполнено их предназначение, в таком случае, Зена и Гай Юлий должны были уже давно обрести покой: их неестественно долгая и удачливая жизнь походила на насмешку над Судьбами. Любое предназначение уже можно десять раз выполнить. А если его и нет вовсе? Если живешь, пока нужен другим, без всякой цели и личного стремления?.. Нет, высокие материи не для нее, она воин и точка. И гордится этим.
- Ты прав, не воротишь, - проговорила гречанка, и глаза ее странно блестели в огнях полупотухших костров. Воцарилось молчание, но, чувствуя, что Цезарь сказал не все, она ждала. Рана причиняла ему боль, и даже сквозь полумрак заметна была бледность кожи. Зена не единожды представляла себе, как склонится над поверженным, агонизирующим правителем Рима и бросит ему в лицо злые слова, придуманные и отрепетированные со Стайгерии, но сейчас, когда появилась такая возможность, все они испарились. Перед ней был раненый  полководец, потерявший армию и, судя по всему, желание жить - в голосе отчетливо слышалась безысходность - и женщина понимала его чувства. Она не успела осмотреть все ристалище, но сердце подсказывало: выживших нет. Никого.
- Я стала героем - так говорят люди, - Зена против воли усмехнулась. - А благодаря тебе получила титул Завоевателя и нечто ценнее всех сокровищ Республики вместе взятых, - и правда, что может быть дороже собственного дитя, пусть и почившего давным-давно? - Ты здорово разнообразил мою жизнь, Гай Юлий.
Поблагодарить? Успеется, еще есть за что ненавидеть. Римлянин считал так же и почти приготовился умереть, но воительница покачала головой: достаточно смертей.
- Будь ты на моем месте, ты бы без раздумий убил меня. К счастью, я не ты, - она вытащила из-за сапога кинжал и, потянувшись разрезать крепления доспехов на мужчине, поморщилась от резкой боли в руке. - Я не убиваю тех, кто не может вступить со мной в честный поединок, - сняв металлический панцирь, брюнетка смогла дотянуться до раны и понять, что она куда серьезнее, чем казалось на первый взгляд. - Лежи смирно, - нужна была вода, и, подняв тлеющий факел, Зена ткнула его в костер, после чего подняла над головой. Наверняка кто-то из погибших имел с собой флягу с водой, думала она, обследуя тела, и оказалась права: в найденной неподалеку емкости плескалась драгоценная жидкость. Отрезав по пути чистый кусок от штандарта, Королева Воинов вернулась к Цезарю. Для начала она промыла рану, затем наложила повязку на скорую руку - нужна была игла и жилы, чтобы зашить порез.
- Ты можешь идти? - двигать раненого - не лучшая идея, но, по крайней мере, хоть какой-то шанс выжить и найти помощь.

+1

6

… Их разделяла далеко не та ссора, которые постоянно кипят в триклиниях и частенько кончаются весьма избитым способом.
Завоеванные народы часто утверждает, будто Цезарь — бог. Часть сторонников возмущена тем, что он только недавно признал себя перед лицом этих народов богом. В-третьих, есть ещё и другой случай. Например, Клеопатра глубоко уверена в том, что она богиня, и каждодневное поклонение египтян укрепляет ее веру. Она внушает, что благодаря своему божественному происхождению одарена редкой проницательностью и сразу распознает богов. Поэтому она может заверить, что кто-либо тоже принадлежит к их числу.
Все это дает пищу для весьма приятных бесед, прерываемых игривыми интермедиями. Но на все эти коварные доводы есть ответ. Правда, это единственная область, где изменяет разум, и Цезарь научился, говоря на эту тему, не переходить на серьезный лад. Только в этом вопросе, пожалуй.
Нет ничего опаснее — и не только для власть имущих, но и для тех, кто взирает на них с большим или меньшим обожанием, — приписывания им божественных свойств. Ничего удивительного, что многие вдруг начинают верить, будто в них вдохнули сверхъестественную мощь или что они невольные носители конечной истины. Когда Цезарь был моложе, он часто испытывал подобное состояние, теперь же одна мысль об этом вызывает у него дрожь. Ему не уставали напоминать — обычно льстецы, — как однажды в бурю он сказал оробевшему лодочнику: «Не бойся, ты везешь Цезаря». Какая чушь! Житейские невзгоды щадили его ничуть не больше, чем других.
Но это еще не все. История разных народов показывает, как глубоко укоренилась в людях склонность приписывать сверхчеловеческие свойства тем, кто обладает талантами или просто занимает видное положение. Он не сомневался, что полубоги и даже боги древности — всего лишь те предки, которых высоко почитали. Это давало свои плоды — питало воображение отроков, укрепляло нравственность и общественные институты. Однако все это пора преодолеть и отбросить. Все, кто когда-либо жил на земле, были только людьми; их успехи должны рассматриваться как проявления человеческой природы, а не как ее аномалии.
Надо же, ему не с кем было об этом даже поговорить. С каждым годом вокруг сгущалась душная атмосфера обожествления. Он со стыдом вспоминал, что в былое время и сам нагнетал ее для государственных нужд, и одно это уже доказывает, что он - только человек со всеми его слабостями, ибо нет большей слабости, чем пытаться внушить другим, будто ты бог. Как-то ночью Цезарю приснилось, что у входа в его шатер стоит Александр, он занес меч, чтобы убить римлянина. Но Юлий сказал ему: «Но ты же не бог», — и македонец исчез.
Чем старше становился Цезарь, тем больше он радовался, что он человек смертный, ошибающийся, но не робкий. И пусть не могут понять, почему Цезарь радуется своим ошибкам. Лизоблюды не больно веселая компания.
В последнее время в Риме часто употребляют слова «божество» и «бог». Они имеют тысячу значений, а для каждого в отдельности не меньше двадцати.
Как-то вечером он застал жену в большом волнении, она молила богов послать солнечную погоду для поездки на озеро Неми. Тетка Юлия занимается сельским хозяйством, она не верит, что боги в угоду ей изменят погоду, но убеждена, что они охраняют Рим и назначили Цезаря его правителем. Цицерон не сомневается, что они преспокойно дадут Риму скатиться в пропасть (и не склонен делить с ними честь спасения государства от Катилины), однако он верит, что они вложили понятие справедливости в сердца людей. Катулл, видимо, считает, что идея справедливости родилась у людей в результате бесконечных дрязг из-за земельных наделов, но он верит, что любовь — единственное проявление божественного начала и что только через любовь, даже когда она оклеветана и обесчещена, мы постигаем смысл нашего существования. Клеопатра думает, что любовь — самое приятное из занятий, а ее привязанность к детям — самое властное чувство, какое она может испытывать, но не видит ни в том, ни в другом ничего божественного, божественны для нее сила воли и энергии. И ни одно из этих убеждений не убеждает Цезаря, хотя в разные периоды его жизни он их придерживался. Но, теряя их одно за другим, он становился только сильнее. Кажется, что, избавляясь от ложных убеждений, он всё ближе  и ближе подходил к истине.
Но время не ждёт.
- Ты прав, не воротишь, - отвечала ему Зена, но как-то не так, по-другому, нежели он ожидал это услышать.
- Я стала героем - так говорят люди. А благодаря тебе получила титул Завоевателя и нечто ценнее всех сокровищ Республики вместе взятых, - и правда, что может быть дороже собственного дитя, пусть и почившего давным-давно? - Ты здорово разнообразил мою жизнь, Гай Юлий.
Что мог на это ответить человек, завоевавший для Рима половину мира?
- Будь ты на моем месте, ты бы без раздумий убил меня. К счастью, я не ты.
- Раньше? Скорее всего, да. Но теперь уже нет. Сегодня всё по-другому, - морщась, проговорил он.
Она вытащила из-за сапога кинжал и стала разрезать крепления доспехов.
- Я не убиваю тех, кто не может вступить со мной в честный поединок.
- … И ты знаешь, что я не смог бы одолеть тебя, даже когда был моложе.
- Лежи смирно, - отрезав чистый кусок ткани, Королева Воинов промыла рану, затем наложила повязку.
- Ты можешь идти?
- Думаю, да, - он опёрся на локоть и приподнялся над землею, а затем, отдышавшись, сжал руки и начал вставать.
До этого врач Корнелий Непот лечил его во время конвульсий и перевязывал его раны. Да, тело смертно, но врачи учатся вслушиваться в тела своих пациентов, как музыканты вслушиваются в звуки различных инструментов. Пусть плоть покрыта рубцами от ран, полученных в бесчисленных боях, но каждая ее частица одушевлена разумом. Зато у него необыкновенная способность восстанавливать свои силы… Болезнь — это малодушие. Болезнь, от которой страдает Цезарь, — это единственная болезнь, свидетельствующая о неумеренном напряжении духа. Она связана с природой его ума.
Разум Цезаря не похож на разум большинства людей. Он наслаждается, вынуждая себя работать. Всем другим каждый день предъявляет десятки требований; и они должны сказать «да» или «нет», принять решения, которые повлекут за собой длинную цепь последствий. Некоторые долго раздумывают, другие отказываются принять решение, что само по себе есть уже решение; третьи принимают решение очертя голову, что называется, с отчаяния. Цезарь бросается решению навстречу. Ему кажется, будто мозг его живет только тогда, когда его работа сразу же приводит к важнейшим последствиям. Цезарь не бежит от ответственности. Он все больше и больше взваливает на свои плечи.
- Может, мне недостает воображения, ведь я, как известно, мало думаю о прошлом и не пытаюсь предугадывать будущее, не поощряю в себе угрызений совести и не даю волю пустым мечтам. Интересно, если меня не убьют, что приведет меня к смерти?
Его страшили только две вещи: физическая боль, которую он плохо переносил, и унизительная форма, которую часто принимает болезнь.
И существует ли какой-нибудь способ покончить с собой быстро и не проливая крови?
Как, например, сейчас, когда вокруг нет ни следа живой души, кроме них двоих.
- Одно из двух: или это было самое ужасное из моих сражений, или явно вмешались неподвластные нам силы, - констатировал он, поднимаясь. – Ну разве может так быть, чтобы никто не уцелел?
В высшей степени странно и непонятно.
- Надо идти! – резюмировал полководец. Но куда? Наивно предполагать, что дорога сама приведёт куда-нибудь. Но и оставаться на месте было нельзя. Так что же дальше?
- Я попробую найти уцелевших, - и, сказав это, он почувствовал, как снова обретает силу.

+1

7

Судя по выражению лица римлянина, он не только не удивился бы, вытащи Зена меч, так еще бы и подсказал, куда его направить, чтобы поразить наверняка. Реакция женщины его удивила, да и сама она не до конца осознавала, что находится всего в шаге от свершившейся мести. Или, наоборот, осознавала очень хорошо, увидев не олицетворявшее собой величие Рима божество, а простого смертного из плоти и крови. Как о любой легендарной личности, о Цезаре ходили слухи, и даже Зена верила им, не умея отличить здесь правду от лжи. Но сейчас, глядя на утомленного властью и нескончаемой шахматной партией с собственным разумом мужчину, она почувствовала, как копившийся яд уходит из тела в землю, такую же черную и отравленную, как душа молодой гречанки из Амфиполиса. Зена почти готова была признаться себе, что все эти годы она ненавидела образ - не скрывавшегося за ним человека. В конце концов, что ей известно о Цезаре? Да ничего. Она даже не знает, женат ли он и есть ли у него дети. Но почти - это же еще не совсем, ведь так?. Вместо этого она внимательно смотрела в полные решимости и внутренней силы черты лица и обнаруживала за ними куда больше, чем видел кто-либо из почитателей или врагов. Они все занимали не свое место, проживали чужую жизнь, принимая ее за желаемое и зная о самообмане. Но выращивай они овощи или создавай произведения искусства, их посещали бы те же мысли. Хотелось бы иного, потому что рутина затягивает, а новые горизонты манят и кажутся землей Обетованной, лишь пока до них не доберешься.
Жалела ли Зена о своей судьбе? И да, и нет. О количестве убитых - да. О количестве спасенных - нет. Но она не управляла чужими жизнями, не вершила суда, примеряя на себя роль богов, и не посылала батальоны в выматывающую и затратную военную кампанию. Была ли она лучше Гая из рода Юлиев? В этот моменте да, в других - можно поспорить. "В жестокие времена рождаются жестокие люди", - сказала воительница в незапамятные времена Иолаю, и верно: воинами становятся в эпоху войн, пастухами - в мирное время. А вот правителями - во все времена, так как люди сами по себе - масса, которую нужно вести, освещая дорогу пусть и светом вырванного из груди сердца.
Женщина не могла знать, сожалеет ли Цезарь, и о чем: о том, что не избавился в Стайгерии от черноволосой проблемы или о том, что все солдаты призваны Аидом, благодаря чему даже на достойную смерть от рук заклятого врага рассчитывать  не приходится, но зазвучали слова, и совсем не те, которые ожидала Зена. Начни раненый с оскорблений или насмешек, она бы вогнала ему меч в грудь по самую рукоятку - теперь она легко могла игнорировать голос всепрощающей слабости - не раздумывая. А так...
- Да, сегодня все иначе... - испытывает ли Цезарь то же странное чувство нереальности происходящего? - Ты и сейчас не старый, - Королева Воинов хмыкнула. - В честном бою нет, но ты всегда предпочитал ему хитрость, - она потянула чуть сильнее, чем было необходимо, за концы завязанной повязки, мстя за этот особо "любимый" ею аспект их отношений.
Другой бы уже станцевал над поверженным полководцем сиртаки и высмеял его "трусость", но пришедшая с годами мудрость позволяла отличить здравое рассуждение от малодушия. Зена видела многих царей, но с Цезарем не мог сравниться никто, вне зависимости, нравилось ей это или нет.
Мужчина с трудом поднялся, и, убедившись, что он не свалится наземь в следующий миг, воительница резким движением вправила ключицу и вылила остатки воды на рану на ноге. Заматывая глубокий порез лоскутом штандарта, она покачивала головой: повязка - и та дар врага. К счастью, предрассудками женщина не обладала, поэтому сей факт даже вызвал легкую улыбку. Прослушав первую часть реплики Цезаря, она вскинула голову на вопросе:
- Умрешь от старости или болезни, как все люди. Достойна такая смерть Гая Юлия Цезаря, римлянина благородных кровей?
Тем временем Гай Юлий вовсю собирался действовать, и Зена молча поднялась, останавливаясь за его спиной. Новость, которую она сообщит, хорошей не назовешь и с натяжкой.
- До того, как найти тебя, я обошла большую часть города. Ни одного крика о помощи, ни одного стона, - долгая пауза. - Боюсь, мы единственные выжившие... Мне очень жаль.  
Только когда сожаление что-то меняло?

+1

8

... Найдя более высокое место, он осмотрелся.
Лучи солнца пробивали тучи, как пробивают потолок, и он увидел за городом огромную равнину, поросшую травой. Ее пересекала дорога, покрытая блестящим материалом, она начиналась за горизонтом и вела к гигантскому зданию, расположенному в нескольких сотнях метров впереди, параллелепипеду из камня и бетона, чья вершина терялась во мраке. Никаких окон. Цезарь прикинул, что самая узкая часть фасада имела в ширину не менее стадия. «Дом» был гол, гладок и сер.
Похоже, трава была ровной, как в саду, а равнина настолько совершенной, что показалась ему искусственной.
Ты видела уже это место? – спросил римлянин. – Тебе что-нибудь говорит этот стиль? Вот та равнина за городом, трава, здание?
Что с ними случится? Сейчас?
Он судорожно глотнул:
Мы подойдем к этому зданию, войдем в него и посмотрим, кого встретим. Что будет потом, не знаю.
И внимательно посмотрел на нее:
Что ты думаешь о нашем положении?
Просто надо двигаться. Закон военного времени. Где бы ты ни был, не оставайся там долго. Постоянно перемещайся вперед и старайся застать других врасплох.
Пожав плечами, он медленно двинулся к зданию, опираясь на подобранный с земли обломок копья. Пока что Зена была единственным знакомым ему человеком во всей Вселенной – именно поэтому ее присутствие так нервировало его.
Но вот дорога кончилась перед герметически закрытой огромной дверью. Когда Цезарь прикоснулся к ней, она бесшумно поднялась вверх. Полководец прислушался, но все было тихо.
Когда мы войдем, дверь за нами может закрыться.
Он прикрыл глаза.
И переступил порог. Дверь начала опускаться. Цезарь рванулся к выходу. Дверь замерла и поднялась вверх. Он вздохнул с облегчением. У него не было желания осматривать здание, о котором он знал так мало, но нельзя же было вечно стоять на одном месте! Рано или поздно они проголодаются, да и солнце уже клонилось к закату. Неизвестно, что могло с ними случиться ночью, а потому необходимо было как можно скорее найти убежище. Им следовало действовать по старому воинскому правилу: не стоять на месте.
Когда глаза привыкли к полумраку, он увидел овальные контейнеры, стоящие по обе стороны дороги, уходящей в глубину здания, их ряды исчезали в сероватой дымке.
В ближайшем ящике находилось десять женских тел, погруженных в фиолетовый газ, который не рассеивался, хотя, казалось, его ничто не удерживало. Женщины казались мертвыми. Все они были очень красивы, и по виду им можно было дать от восемнадцати до двадцати пяти лет. Они казались чем-то похожи друг на друга. Цезарь глубоко вздохнул и попробовал подсчитать: если в каждом ящике было по десять женщин, тогда только в тех из них, которые он видел, могло находиться около тысячи тел.
Они мертвы?
Римлянин протянул руку и осторожно погрузил ее в туман, который, похоже, выполнял роль антисептика. Рука, которую он нащупал, была теплой и мягкой, температура ее была не ниже двадцати градусов. Можно было сказать, что в некотором смысле женщина жива. Он осторожно взял ее за запястье. Пульс не прослушивался, но сердце, кажется, билось. Правда, очень медленно.
Нет, – сказал Цезарь, – они не мертвы.
Слабый ритмичный свет танцевал над ступнями спящих, как семицветная радуга. Полководец задумался, и ему показалось, что он понял значение этого ритма. Две первые цветные полосы были неподвижны.
Они в коме, – прошептал он. – Тело живет, но мозг спит.
Он видел уничтоженные города и опустошенные страны, пылающие флотилии и людей, гибнущих тысячами и даже миллионами, но никогда не встречал ничего похожего на этот мавзолей. Может, какой-то народ весь, целиком, выбрал себе такой конец? Может, газон перед зданием был кладбищенским газоном? Имело ли смысл поддерживать жизнь этих людей, если они обречены на растительное прозябание? Сколько времени это могло продолжаться?
Цезарь метнулся вдоль ряда контейнеров и остановился, только пройдя почти сотню локтей. Он не заметил ни одного мужского тела. Разумеется, он не мог видеть содержимого контейнеров, расположенных выше, громоздящихся до самого потолка зала, но был почти уверен, что и там только женщины. Ни одной из тех, кого он видел, не было на вид больше двадцати пяти лет, и все были поразительно красивы. Они принадлежали ко всем известным ему расам. Замеченное вначале сходство было вызвано определенной системой классификации. Волосы той, которую он потрогал, были черными, волосы последней, против которой он остановил свой бег, были более светлого оттенка. По другую сторону были негритянки с иссиня-черной кожей.
Это была коллекция, собранная со скрупулезностью ученого. Цезарь вспомнил один эпизод из своего прошлого. Однажды они сражались в Александрийском музеуме. В витринах были высушенные насекомые не только из Египта, но и с сотен других стран. Взметались ввысь облака из крыльев мертвых насекомых. Воздух стал тяжелым от сухой разноцветной пыльцы, обжигавшей легкие. Потом в музеуме начался пожар, и в вихрях теплого воздуха он увидел стаи бабочек, отправившихся в свой последний полет.
Разумеется, цвет кожи и волос были не единственными критериями классификации. В вертикальных рядах женщины могли различаться цветом глаз, но он не мог проверить эту гипотезу.
Может быть, мужчины находились в другом блоке? Или же коллекционера интересовали только женщины? Это, несомненно, означало бы, что он человек. Невероятно извращенный, но человек; иначе не было бы никаких причин коллекционировать именно женщин.
Цезарь медленно повернул к выходу. И вдруг он остановился, потрясенный внезапно пришедшей ему в голову мыслью, – это был лагерь невольниц. Где-то там, в пространстве и времени, те, кто вел жесточайшие войны, захватывали толпы невольниц. Они истребляли целые народы, оставляя себе, согласно древнейшему закону, самых красивых пленниц. Жизнь хуже смерти – здесь это выражение обретало зловещий смысл. Мало кого волновал комфорт своих трофеев, а контейнеры давали возможность не заботиться о жилье, пропитании и охране. В истории было много примеров, когда невольницы убивали своих захватчиков, которые неплохо изучили прошлое и нашли гениальный выход из положения – затормозили сознание своих жертв. Когда им хотелось, они могли вернуть их к жизни, снабдив искусственной индивидуальностью. Но это никого не заботило. Они не ждали от невольниц ни шуток, ни чувств, ни понимания. Пожалуй, эти завоеватели были психопатами и некрофилами в буквальном смысле этого слова.
Отвращение и ненависть. Цезарь попытался убедить себя, что римляне в период войн вели себя иначе. Он порылся в памяти и вспомнил командира, приказавшего убить тысячи заложников в первые же часы войны. Вспомнил он и другого вождя, которого видел танцующим на развалинах разгромленного города. Это был союзный город, но его жители пытались вести с врагами переговоры. Потом он вспомнил царей и правителей, которые, ни на секунду не задумавшись, сделали бы то же самое, если бы увидели в этом какую-нибудь выгоду для себя.
Цезарь почувствовал, как в нем растет желание убивать, и стиснул кулаки. Свет померк у него перед глазами. Вскоре ярость прошла, и только нервная дрожь еще долго сотрясала его тело.
Он подумал об утопии, выросшей на руинах войны, о мире, не знающем принуждения, у которого было одно правительство и вообще не было армии. Об одном человечестве, которое стоило защищать, но не ценой насилия и крови. Но как победить? Как выйти из круга справедливых войн?
Когда он снова увидел спутницу, все мысли растаяли, как сосулька под лучами солнца. В этом сумасшедшем мире только она и была настоящей.
Цезарь был голоден. Машинально он направился к двери, как будто там, за дверью, он мог найти какую-то пищу. Конечно, пищу найти было можно, но он содрогался при мысли о ней. Будь он один, ему было бы легче. Воины во время войны едят то, что добудут, они не умирают от голода, причем достают пищу любым способом. Цезарь знал, что в людском организме содержатся гигантские запасы протеина, но не желал рисковать, объясняя Зене, каким образом они могут прожить некоторое время.
Может, даже бесконечно долго.
В мифологические времена это имело свое название.
Согласно легендам, демоны пожирали на кладбищах трупы. В истории такое тоже случалось, и не только во время войн. Цезарь задумался, не были ли создатели мавзолея скорее людоедами, чем некрофилами. Восточные завоеватели подавали на пирах красивейшую из своих наложниц, а ее украшенная драгоценностями голова стояла на золотом подносе, чтобы все могли оценить щедрость хозяина. То, что один человек придумал, другой может претворить в жизнь.

+2

9

Ночь шла на убыль, и сквозь пелену тугих и грязных от впитавшегося дыма облаков проникало слабое солнце - даже оно светило с осуждением. На рассвете останки и руины выглядели еще отвратительнее, поэтому Зена поспешила, насколько позволяли раны, за Цезарем. Взобравшись на возвышенность, она поняла, что так привлекло внимание римлянина: где заканчивался город, начиналась не потревоженная битвой и войной равнина. Широкая дорога вела через нее к зданию - не дерево и не камень, проанализировала воительница. Сталь? Нет, сталь определенно светлее. Да и форма нетипичная для Древнего мира: высокий, абсолютно ровный брусок не построишь с помощью рычагов и веревок. Отсутствием же окон конструкция напоминала... так и не придумав, что она может напоминать, Королева Воинов взглянула на своего спутника.
- Нет, не видела. На сооружение человеческих рук не похоже.
Цезарь немного нервничал - возможно, из-за аналогичного соображения - да и саму гречанку пробирал легкий озноб. Место было зловещим, по-иному, нежели обычно может быть зловеща смерть. Мужчина предложил подойти поближе и поискать выживших, Зена кивнула: им обоим нужна была помощь.
- Думаю, что если боги сохранили нам жизнь, смерть мы там вряд ли встретим. Но честно тебе скажу: мне не нравится здание и все, что вокруг него. Держи, - она протянула Гаю Юлию запасной кинжал. - Без панциря ты слишком уязвим, а с ним далеко не уйдешь из-за раны.
Дожили: враг заботится о враге! Но порой из верного врага получается лучший друг, чем из давнего союзника. Сейчас они равны, потому жест этот не вызвал в женщине колебаний, а в Цезаре - вопросов. Невидимая, но ощущаемая опасность мертвенным холодом касалась плеч, шеи, волос, и Зена плотнее закуталась в плащ. Знакомое прикосновение шерсти успокоило, и она решительно шагнула за полководцем к блестящей дороге.
Шли они молча, каждый думая о своем, пока перед носом не выросла дверь без петель и скважин. Но стоило Цезарю к ней прикоснуться, как тяжелая плита послушно взмыла кверху, открывая проход.
- Неужели сплетни о твоем полубожественном происхождении не врут? - съязвила воительница, вытаскивая на всякий случай меч из ножен. - Почему ты так решил? Ты что-то знаешь?
Римлянин был прав: едва воины перешагнули через порог и сделали шаг вглубь, дверь поехала вниз. Цезарь стремительно вернулся - дверь вновь открылась.
- По крайней мере, мы знаем, что можем выйти отсюда. Пока можем, - заложить зазор между косяком и плитой не помешало бы, только чем. Осмотревшись, брюнетка нашла бочку из металла, оказавшуюся легкой и прочной, и, подкатив ее ко входу, закрепила в вертикальном положении. Цезарь в это время остановился у  одного из широких ящиков по обеим сторонам туннеля.
- О боги... - подойдя поближе, Зена прикрыла глаза, надеясь, что те ее обманывают. Но нет, в резервуарах из того же материала, что и все здесь, лежали женщины, заботливо обернутые в потоки сиреневого дыма. Он не растворялся, не менял формы и подчеркивал и без того совершенную красоту спящих или умерших. Женщины отличались одна от другой, их внешние признаки  - цвет волос, кожи, глаз, вероятно, - составляли спектр, плавно меняясь от темного к светлому. И эта точность подбора ужасала.
- Они мертвы?.. - прежде, чем гречанка успела остановить его, Цезарь разорвал завиток клубящейся субстанции и коснулся руки одной из женщин.
– Нет, они не мертвы. Они в коме. Тело живет, но мозг спит.
- Но кто оставил их здесь? - в следующих контейнерах оказались еще спящие и еще, составляя бесконечно длинный ряд бережно хранимых игрушек. Кто они? Каково их назначение? И почему нет ни одного мужчины? Задаваясь этими вопросами, Зена вслед за Гаем Юлием переходила от ящика к ящику. Чутье подсказывало бежать как можно быстрее, но здравый смысл напоминал, что бежать некуда - за спиной лишь смерть.
Быть может, это амазонки? Нет, слишком похожи одна на другую: одинаковый рост, телосложение... Так не бывает в реальной жизни - впрочем, в реальности происходящего Королева Воинов начала сомневаться, еще когда они спустились в равнину. Подошвы подбитых гвоздями сапог гулко стучали по гладкому полу, но тишина скрадывала звуки, от чего становилось все более не по себе. Римлянин направился к очередной двери, и Зена, сжимая покрепче рукоять меча и напряженно вслушиваясь в малейшие шорохи, двинулась за ним, моля богов, чтобы он знал, что делает. 
 

+2

10

…Дверь поднялась, и перед ними снова открылась широкая равнина, покрытая, точно зелёным ковром, свежей травой, и прямая, как стрела, дорога. Лежавший неподалеку город отсюда казался небольшим тёмным пятнышком. Цезарь даже позавидовал тем людям, которые находились вдалеке отсюда. И вдруг увидел на дороге, совсем близко, какой-то странный, необычный предмет.
Это была сумка. Прикрепленная к ней металлическая табличка поблескивала под бледными солнечными лучами, пробивавшимися сквозь негустые облака. Три шага – и проконсул оказался рядом. Не прикасаясь, он внимательно осмотрел её. Наверное, сумку и табличку кто-то оставил здесь, пока они были внутри здания. И нарочно положил на самом видном месте.
Табличка оказалась письмом.
С минуту буквы как в прямом, так и в переносном смысле прыгали перед глазами римлянина.
«Цезарь! В этой сумке продовольствие. Даже пустые вещи могут иногда пригодиться. Воевать можно по-разному. Помни это. Ты должен отправиться в Кабту-Иланн. Там решаются людские судьбы, определяется дальнейшее будущее, а иногда и предотвращаются преступления. Просто произнеси это название вслух. Скажи: Кабту-Иланн. И окажешься на месте».
Похоже, кто-то играл с ними. Сначала помог уцелеть в битве, остаться в живых, потом оставил одних, теперь вот подбросил этот мешок и послание. Если этот неизвестный не желает им зла, то почему же он не показывается самолично? Если же он - враг, то почему же тогда не убьет их?
Он взвесил сумку на руке, затем открыл её. Там было штук двадцать таких же жестянок с бобовой кашей, что были в ходу и в римском лагере, завернутые в тряпицу хлеб с сыром и два кожаных бурдюка с водой. Цезарь машинально перекинул ремешок сумки через плечо и вернулся ко входу.
Зена ждала его, стоя в проходе с оружием наизготовку.
- С голоду мы не умрём, - сказал он, показывая ей сумку. – Кто-то бросает нам крошки, как птицам.
Не слишком удачное сравнение, ну да ладно. Прежде всего он сам достал банку и бурдюк с водой, спокойно, не спеша, открыл банку в нужном месте.
- Там есть ещё
И принялся за еду. Сидя на траве, он пил маленькими глотками, тщательно жевал и думал.
В послании сказано, что он должен отправиться в Кабту-Иланн. Там решаются судьбы, а иногда и предотвращаются преступления… Может быть, в этом есть смысл, и именно там он избавится от тяготевшей над ним неопределенности?
А если вдруг там шла – или идёт – война? Цезарю совсем не хотелось брать туда с собой Зену. Мало ли что придёт ей в голову, что она сделает там? Но и оставлять её здесь нельзя. Иначе может получиться ещё хуже для него самого.
Покончив с едой, он собрал пустые банки и стал искать, куда бы их выбросить. Нашёл маленький люк рядом со зданием и, подняв крышку, услышал в чёрной глубине шум воды. Что ж, по крайней мере, он не оставит здесь заметных следов своего пребывания. Хотя если за ними следили издалека или до сих пор каким-то образом следят, эти предосторожности просто смешны.
Цезарь решился.
- Мы отправляемся в Кабту-Иланн, - объявил он, не спеша показывая Зене записку. – Не знаю, что нас там ждёт. Не уверен даже, что мы туда доберёмся.
Он думал, что она удивится или, во всяком случае, не останется спокойной и не будет просто ждать, что он скажет или сделает дальше. Думал он об этом с горечью. Это было хуже всего.
Молча он взглянул на землю вокруг них. Ветер колыхал траву. Казалось, что во всем мире не было больше ничего, и они сами никогда не существовали.

+2

11

Кто бы ни начал эту игру, у него в запасе еще имелись сюрпризы, одним из которых стала дверь в никуда, а точнее - в ту самую долину с подозрительно зеленой травой, откуда воины и попали в хранилище. Размеры куба изнутри значительно отличались - снаружи он выглядел в разы шире. Обман зрения? Но обычно глазомер не подводил Зену, значит, не обошлось без магии. Или же часть здания попросту скрыта за другой дверью - эта версия понравилась воительнице больше первой: она не любила иметь дел с потусторонними силами.
Присмотревшись, женщина поняла, чем пейзаж отличался от увиденного ранее. Вдалеке виднелись крыши города -  неизвестного, по всем признакам, поскольку оставшиеся позади развалины и с натяжкой не подходили к этому определению. Да и Зена не была уверена, что война могла обойти стороной один-единственный населенный пункт, уничтожив при этом все соседние.
Подозрений добавила найденная на земле сумка. Не заметить ее было нельзя: первым, на что падал взгляд покинувшего темную башню, был поблескивавший металлом куль, лежащий или, вернее, положенный на видном месте рядом с дорогой. Королева Воинов наблюдала, как Цезарь поднял ее, развернул, пробежался глазами по табличке, изучил содержимое, а после вернулся к ней. Все-таки римляне были потрясающе стойкими и выносливыми, в который раз подивилась она. Их словно лепили из небесного железа, что изредка падало на землю, вызывая пересуды и привлекая паломников. Кто-то считал покореженные куски обломками звезд, кто-то узнавал черты богов на срезе и вещал о знамениях и карах, ну а некоторые, включая черноволосую воительницу, заказывали себе оружие из них. У нее когда-то был такой кинжал, потом потерялся. Необычная, прочная сталь, которую не берет ржавчина. По виду мавзолей был сделан из похожей. И что-то подсказывало Зене, что, поискав получше, она нашла бы подтверждение своим догадкам.
И да, Гай Юлий Цезарь. Интересно, будь он в бегах, назначили бы за его голову шесть миллионов сестерциев? Женщина не была сильна в древнеримском курсе денег, но звучало в любом случае внушительно. "Хватит на дом, наверное", - ее так и не сбывшаяся мечта. Внезапно Зену пронзила мысль, что дома больше нет. Изрытая воронками ристалищ, кровоточащая, истерзанная Греция пылала, дым стелился над треснувшими плитами храмов, площадей и улиц.  Умирали люди, прерывалась история, с грохотом падали с Олимпа боги - бессильные предотвратить и исправить учиненную ими же самими бойню... Королеве Воинов стало страшно. По-настоящему, как не было страшно уже много лет. Она и Цезарь - единственные выжившие на много миль вокруг, а, может, и дальше. Осознание всего ужаса ситуации приходило медленно, мозг еще сопротивлялся, отказываясь принимать правду, но скоро, гречанка чувствовала, его защита спадет. И тогда следует молить богов о том, чтобы не сойти с ума.
- Нам или тебе? - Зена, поколебавшись, взяла сумку и заглянула в нее. Хлеб, сыр, жидкость в кожаных флягах - вода, судя по всему, хотя от вина бы она тоже не отказалась - и больше десятка жестянок, на которые женщина посмотрела с сомнением. Римлянин же их видел не впервые: покрутив банку, он ловко надавил на одну сторону, отчего крышка с щелчком вышла из паза. Нечто серое, вязкое, похожее на кашу, заполняло всю ее полость. Отравиться незнакомой пищей в планы Королевы Воинов не входило, поэтому она остановила выбор на хлебе с сыром, оставив жестянки Цезарю. 
Ели молча. Пустые банки отправились в люк, опять-таки найденный случайно, и можно было продолжать путь. Но прежде...
- Мы? - Зена прочитала табличку, и подняла уставший взгляд на Цезаря. Он был уже не так молод, как в их первую встречу, да и для нее годы не прошли бесследно. - Здесь говорится только о тебе. Обстоятельства вынудили нас объединить силы, но и ты, и я знаем, что это временная мера. Ты последний человек, с которым я бы хотела остаться в мире, но, похоже, у богов иные планы, - она усмехнулась. - Как бы то ни было, в этом Кабту-Иланн ждут тебя одного. Я думаю, нам стоит расстаться здесь, - помедлив, Зена протянула руку для рукопожатия, не состоявшегося бы в другом месте в другое время. Куда она пойдет? Воительница не знала. Да, по правде говоря, идти ей было некуда. Но меньше всего она хотела навязывать свое общество тому, кто никогда не питал к ней теплых чувств.     

+1

12

Она хотела уйти, оставить его одного. Но кому, как не Цезарю, было понять это: ему самому потребовалось собрать всю свою волю, чтобы не впасть в отчаяние.
Но прежде всего как понять, что произошло? В двадцатый раз он прикидывал в уме: почему столько странностей?
Снова и снова приходил Цезарь к одному и тому же мрачному выводу. Впрочем, делать все равно нечего, и он окончательно решился, все равно ведь пешком далеко не уйдешь.
Положение отчаянное, но не безвыходное. Есть оружие. По крайней мере на несколько дней голод и жажда ему не угрожают. А главное, он один уцелел из войска и – невероятное везение! – свободен и при этом не слишком тяжело ранен.
- Хорошо, - ответил он и прикоснулся к протянутой ему руке. Хотел было что-то сказать, но так и не нашел подходящих слов.
Поколебался мгновение: ну что за нелепость – крикнуть «Кабту-Иланн», словно адрес вознице.
Он отошел в сторону, откашлялся и неуверенно произнес эти слова.
И мир вокруг них изменил форму и цвет.
Все вокруг озарилось разноцветными огнями. Небо растаяло, земля – вместе с ним. Воздух стал кроваво - красным. Слепящие огни сталкивались друг с другом, рассыпая гроздья искр в пространстве, ставшем вдруг пугающе плоским. Он не знал, пульсирует ли это прозрачное пламя возле самых его глаз или в десятках миллиариев... То была вся Вселенная разом – вывернутая наизнанку. Словно сквозь время, все, что он видел, искажалось непостижимой скоростью.
Образ мира, какой обычно способен воспринимать человек, предстает перед ним застывшим и неизменным. Звезды для него едва плетутся по небу. Силы, породившие их и заставляющие гореть, пока не останется ничего, кроме праха бессильной, до предела сжавшейся материи, – эти силы действуют слишком медленно, чтобы человек был в состоянии их осознать. Жизнь Вселенной проходит мимо него – он попросту ее не замечает. Человеку доступна лишь ничтожно малая часть излучений, пронизывающих пространство. Так он и живет в вечном заблуждении, считая, что мир состоит из пустоты, из «ничего» с редкими светильниками звезд – чуть более частыми там, где для него в небесах клубятся галактики.
На самом деле Вселенная переполнена. В ней не существует точки, которая не была бы связана с определенным моментом времени, с частицей материи, излучением или любым другим проявлением первичной энергии. В каком то смысле Вселенная – твердое тело. Если бы кому нибудь довелось наблюдать ее снаружи, он не нашел бы, куда воткнуть иголку. И сейчас он видел истинный лик Вселенной. «Достигни я бесконечной скорости», - подумал Цезарь, - «попал бы одновременно в момент сотворения Вселенной, и в момент ее конца, и во все мгновения между сотворением и распадом – тогда меня просто напросто размазало бы по всему течению времени».
При такой скорости световое излучение перешло в невидимую часть спектра, и вокруг воцарился мрак. Но голубые сполохи могли быть волнами, а кровавые вспышки – колебаниями звезд или целых галактик. Он несся сквозь пространство. И как всадник на скаку не замечает камешков под копытами своего коня, а видит только холмы и деревья по краям дороги, так и он теперь воспринимал лишь главные события в жизни Вселенной...
Огненный вихрь угасал. Свет вокруг раздробился на множество ослепительных пятен, которые стремительно уменьшались, словно черная пустота пожирала их. Вскоре остались лишь мерцающие точки звезд. Но одно пятно по прежнему сверкало перед ними золотом – солнце. Их медленно вращало. Когда кружение прекратилось и небосвод над головой замер, они оказались на огромной равнине, окутанной клубами дыма.
Ярко розовое небо рассекали пульсирующие вспышки, придававшие пейзажу нечто зловещее. На горизонте, за цепью невысоких гор, четко вырисовывавшихся на фоне неба, вздымались три столба огня и копоти.
Уже можно было разглядеть снующих вдалеке блестящих насекомых. Всмотревшись, Цезарь с изумлением узнал воинов в доспехах верхом на лошадях. Выставив вперед копья, они атаковали заросли высокой травы. Вдруг по зарослям словно пронесся ветер. Из травы поднялись дикари, впереди всех – вождь в высоченном уборе из перьев. Испуская гортанные вопли, они натянули луки и послали тучу стрел. Кони заржали, поднялись на дыбы, все смешалось… Внезапно в воздухе рассыпался почти невидимый пучок лучей. Горы чуть сместились, а равнина на этот раз оказалась пустынной и изрытой кратерами. Откуда то доносился непрерывный тяжелый гул. Небо по прежнему было ярко розовым.
Все это длилось не больше минуты.
Цезарь задумался. Можно, конечно, положиться на инстинкт самосохранения. Но оставаться на месте рискованно.
Он решил воспользоваться затишьем. Огляделся. У подножия холма громоздились валуны, за ними можно было укрыться хотя бы на время. Цезарь побежал туда. Спасительное убежище казалось уже близко, как вдруг над равниной распустился огненно красный цветок. Цезарь рухнул на землю, увлекая за собой Зену; они добрались до впадины возле валунов. Непонятный разрыв огромной силы ударил в горы, словно гигантский молот. Когда пыль осела, он решился поднять голову и взглянуть на равнину.
Больше всего это напоминает поле боя. Самое большое из всех, что я видел. Но кто здесь воюет? И с кем? Бессмыслица какая то.
Впрочем, не большая бессмыслица, чем любая другая война. Но обычная война предполагает два противостоящих лагеря и более или менее сходное вооружение. Здесь же, казалось, все воевали со всеми. Почему воины в доспехах сражались с дикарями? Где находятся сами воюющие государства и города, за которые идут бои? Что скрывает этот розовый пульсирующий небосклон, лишенный светила, необъяснимо жуткий и безжалостно напоминающий его собственную душу? Даже горизонт здесь какой то неестественный, убегающий в бесконечность, словно вся поверхность Кабту-Иланн – это огромная плоскость.
Он снял шлем и глубоко вдохнул. Прохладный воздух, без всякого запаха. Лицо обдувал легкий ветерок.
Он снова высунулся из укрытия. Вся равнина до склонов гор имела довольно безрадостный вид. Тут и там поднимались клубы дыма. Вдруг розовое небо озарила яркая вспышка, и Цезарь поспешно скатился на дно впадины. Идти было некуда.
Нам надо перебраться через горы, – решил он. – Может быть, наткнемся на...
Правда, он не слишком надеялся встретить не то что друга, но даже просто человека или хотя бы разумное существо. Они вдвоем угодили в ловушку – вокруг бушевала немыслимо жестокая, невообразимая война.
В небе появилась и заплясала черная точка. Дымный след вычерчивал какие то знаки. Первая строка была непонятной. Вторая напоминала ряд букв какого-то древнейшего алфавита. То ли шумерского, то ли вавилонского, в общем, откуда-то оттуда. Третья состояла из абсолютно противоестественных закорючек. Последняя еще не была дописана, а Цезарь уже прочел:
«Добро пожаловать в Кабту-Иланн!»
Черная точка исчезла за горами, надписи лениво поползли вслед, расплываясь на ходу.
Цезарь пожал плечами.
Пошли, – сказал он.
Они как могли быстро вскарабкались по крутому склону. Цезарь осторожно выглянул из за гребня, весь съежившись при мысли, что представляет собой превосходную мишень. И от удивления чуть не свалился вниз. Противоположный склон горы полого спускался к идеально ровному пляжу. Дальше, насколько хватало глаз, тянулась голубая морская гладь. В нескольких стадиях от берега сражалась дюжина парусных кораблей. Один парусник со сбитыми мачтами полыхал как костер. На берегу в полумиле друг от друга раскинулись два военных лагеря. В одном палатки были синие, в другом – красные. Боевые штандарты развевались на ветру. Две шеренги воинов, построенные как на параде, двигались навстречу друг другу. С вершины горы трудно было разглядеть, что происходит внизу, но Цезарю показалось, что время от времени солдаты падают. Он слышал отрывистые команды, звуки битвы…
Совсем близко, в сотне метров позади синего лагеря, сидел за грубо сколоченным деревянным столом человек и с невозмутимым видом писал. На нем была темная шапка, украшенная белой полоской ткани, и щегольской бело голубой плащ с золотым шитьем. На поясе висел тонкий, необычной загнутой, восточной формы меч в ножнах, конец которого упирался в землю.
Когда они приблизились, скриб поднял голову и спокойно, без тени удивления или страха, осведомился о чем-то на необычном наречии. Цезарь окликнул его по-латински. Тот перешел на язык Рима:
Желаете завербоваться, молодые люди? Как раз жалованье повысили. Так что прежде я вручу пять солидов золотом каждому.
Я не... – начал было Цезарь.
Вижу, вижу, вам не терпится поступить на службу. Кормят хорошо, чины дают быстро. Война продлится еще век или два, так что вы вполне можете закончить ее главнокомандующим. Что же до дамочки, одно могу сказать: она будет иметь успех у наших ребят и скоренько разбогатеет.
Почему-то он говорил очень быстро и необычно, словно примешивая к речи незнакомые римлянину слова, и обращался к нему во множественном числе. Звучало это как «кухонная латынь» или что-то в этом роде. Но такого произношения Цезарю еще никогда не приходилось слышать, а слышал он немало…
Но я только хотел узнать, далеко ли до ближайшего города... – прервал его Цезарь.
Ближайший вроде бы Минор, – ответил писарь. – Как только разобьем этих болванов, двинемся прямо на него. Признаться, я там никогда не бывал. Да и что я там забыл – город то вражеский. Но прогулка будет веселенькая... Ну вот, а теперь поставьте свою подпись здесь и здесь. Писать-то умеете? Все должно быть по правилам...
Он позвенел пригоршней кругляшей из желтого металла.
На столе по обе стороны толстой книги лежали два очень странных образца ручного оружия. Цезарь наклонился, чтобы рассмотреть их поближе.
А что это за корабли? – он махнул рукой в сторону моря.
Ах, корабли! Это, приятель, не наше дело. Здесь каждый ведет свою войну, пока враг не будет разбит. Тогда уцелевшиe собираются в новую армию и ищут другого врага. А вы никак из побежденных? Что то я не видел такой формы, как у вас...
Да как ты смеешь такое говорить, презренный скриб? – придя в свое обычное состояние, твердо молвил Цезарь. – Мы хотели только узнать, что здесь происходит.
Тогда я буду вынужден уговорить вас, приятель, – улыбнулся скриб. – Это моя служба, мне за нее деньги платят.
Он молниеносным движением схватил со стола оба странных предмета и направил их на Цезаря.
Не будете ли вы столь любезны расписаться, а то я рассержусь и лишу вас жалованья!
Цезарь опрокинул стол. Но его противник оказался проворнее: он отскочил назад. Грохот оглушил Цезаря, ему показалось, будто что-то маленькое пролетело рядом с его левым плечом. Почти одновременно раздался сухой щелчок.
Ничего не видя в густом дыму, он бросился вперед. Человек в плаще уронил свои загогулины и попытался выхватить меч, но на этот раз Цезарь опередил его. Он нанес своему противнику удар в солнечное сплетение и сразу же кулаком в висок. Не слишком сильно: он не хотел убивать. Писарь рухнул, схватившись за живот.
Цезарь потрогал левое плечо, ожидая увидеть кровь, но там вообще ничего не было. Он чуть не расхохотался. Ну и ну! Обернулся, и улыбка застыла у него на губах. Выстрел услышали в лагере, и теперь к ним неслось уже несколько воинов.

+1

13

Пока Цезарь молчал, обдумывая ее слова, Зена сомневалась в правильности выбора. Но как только руки соединились, а взгляды встретились, нерешительность исчезла. У каждого из них свой путь, своя жизнь, где нет места другому. От равнодушного согласия римлянина ощутимо и необъяснимо кольнуло под доспехами, но на что она надеялась? Стать нужным кому-то за час невозможно, учитывая же их долгую историю - и подавно. Хорошо еще, что мечи остались в ножнах, а руки-ноги целы и на месте... И все-таки, положа руку на то самое место, где дали о себе знать эмоции, воительница ожидала другого. Выжившие должны держаться вместе, помогать друг другу, чтобы... чтобы что? Найти счастливчиков, опоздавших на Аидову повозку? Перебрать общие дела и придти к выводу, что лучше умереть, чем терпеть общество врага? Или по-тихому вынуть из сапога кинжал и перерезать тому горло под предлогом избавления от боли в ранах? Конечно, Зена бы так не поступила (да ладно, кого обманывать-то?), Цезарь тоже вряд ли, но доводить до греха не хотелось - при взгляде на пепелище желание жить вспыхивало с новой силой. Найти выживших - это стало целью воительницы с того мгновения, как рукопожатие распалось, и она отвернулась, делая шаг навстречу одинокому и полному проблем будущему. Подставить спину врагу? Всего лишь разойтись со случайным попутчиком. Не стоит усложнять.
Как выяснилось, расходиться следовало быстро и желательно бегом. Женщина услышала адрес загадочного пункта назначения, и не успела даже моргнуть: дорога под ногами растаяла, как тает кусок масла под озорным солнечным лучом. Вначале показалось, что лопнули сосуды в глазах - окрашенный красным воздух - возможно ли такое? - но бежали секунды, а Зена продолжала смотреть и не верила увиденному. С окружающим двоих воинов пространством творилось что-то странное: оно расходилось пятнами света, пульсировало, подобно гигантскому сердцу, затем и вовсе меняло очертания, растягиваясь и собираясь в одной точке. Гречанка падала - или летела? - в темноту, которая вдруг развернулась картой звездного неба - справа и слева угадывались созвездия, часть мифов об их создании Зена даже знала.
Как все смертные, воительница не раз любовалась бусинами звезд на бархате ночи - чаще с целью найти ориентиры или вычислить путь, но и прекрасное ей чуждо не было - однако не считала разгадку их тайн своей прерогативой. Она крепко стояла на земле, держала в руках меч и пускала его в дело при случае. Утонченные греки назвали бы ее дикаркой, но каждому нужно заниматься своим делом. Кто бы защищал всех этих философов, меценатов и жрецов, не будь на свете воинов, не без справедливости полагала Зена и лишь усмехалась, когда Габриэль заводила речь о пользе обучения в Афинской академии.
Вот и сейчас, завороженная зрелищем с одной стороны, с другой брюнетка была полна беспокойства и скептицизма: все шесть чувств буквально кричали об опасности. И о том, что как прежде уже ничего не будет. Мимо пролетало Солнце, метеоры и другие небесные тела, непременно заинтересовавшие ее в другое время в другой жизни, но сейчас внимание женщины было приковано к одному-единственному пятну света, которое росло в размерах, пока не поглотило и ее, и Цезаря с головой...
Приземление мягким не было: подняв клуб пыли, воины упали на равнину. Ее заволок дым, и Зена закашлялась, но стоило поднять взгляд, как кашель сменился накатившей тошнотой: небо имело ярко-розовый цвет и больше всего напоминало человеческие внутренности, так же пульсируя и сжимаясь в одном ему ведомом ритме. Приглядевшись, гречанка поняла, что иллюзия движения создавалась благодаря вспышкам-облакам, но легче от этого не стало. Из-за гор - "хоть горы похожи на горы!" - поднялся новый столб дыма вперемешку с огнем, и ветер донес его клубы до их с Цезарем укрытия. Впрочем, два экипированных войска объясняли ситуацию: избежав одной войны, воины умудрились попасть в другую, гражданскую, судя по всему.
- Какого Аида нужно меня было тащить за собой?! - зашипела Зена, готовая самолично закончить начатое и отправить римлянина к богам этого мира. Но сделать задуманное не успела: оглушительный взрыв прокатился над равниной, и Цезарь потянул ее за собой на землю. Переждав ударную волну, они короткими перебежками двинулись вперед, в более безопасное - если такое здесь имелось - место, где на время затаились, оглядывая поле боя с нового ракурса.
- Я полагаю, что дикарей в перьях истребляют воины на лошадях. Возможно, поселения находятся за горами. Или их уже уничтожили, - женщину на данный момент причины бойни волновали мало: она все еще была раздосадована случившимся. Но злость быстро угасала: Зена оценила положение обеих сторон и пришла к тому же выводу, что и ее спутник: бессмыслица. Так не воюют.
- На кого? На еще один вооруженный отряд? - вдоль горизонта поползли кривые символы, за ними второй ряд и третий - все они образовали приветственную надпись на понятном гостям языке, но удивляться уже не хватало сил. Отмахнувшись от рвущей мозг догадки - даже мысленно сформулировать ее было страшно - женщина последовала за Цезарем, не горя желанием подчиняться, но и не имея альтернативных предложений. Оставаться на равнине при любом исходе спора не стоило.
За горами оказалось море - а вот это уже удивило: при розовом небе привычная синь казалась чем-то ирреальным. Недалеко от побережья шел бой на кораблях - один горел, другой медленно тонул, а остальные в нарушенном боевом порядке качались на волнах. По очереди над каждым взвивался дымок - след выстрела в противника - но расстояние съедало грохот залпа. Только новые клочки неба в парусах говорили: снаряд угодил в цель. Хотя, Зена и их не видела - предполагала, что должны быть.
На подступах к морю сражались еще две армии - "красные" и "синие", как окрестила их про себя брюнетка. Позади одной из командирских палаток - и ближе к воинам - стоял стол, за которым сидел мужчина и что-то невозмутимо, словно находился у себя на вилле, а не в эпицентре военных действий, писал. Одежда на нем была богатая, по древнегреческим меркам, клинок - родом с Востока, взгляд же скорее, скучающий, нежели шокированный появлением незнакомцев. "Не мы первые, значит, есть вероятность найти земляков".
Определив латынь лучшим средством общения, мужчины заговорили о насущном - вербовке в армию и оплате. Зене писака недвусмысленно предложил развлекать солдат, и кулаки зачесались сломать ему нос: женщина понимала язык Рима и даже могла сносно объясниться. Решив до поры до времени не вмешиваться, она, тем не менее, галочку в уме поставила: похоже, и тут патриархат.
Узнав о близлежащем городе и кораблях и получив скупые ответы, можно было пойти дальше, но скриба совершил ошибку - причислил Цезаря к побежденным. Что ж, если не брать в расчет самолюбие полководца, им уже удалось победить смерть - это само по себе дорогого стоит. Последующие за опрометчивой фразой события развивались стремительно: не будь Зена начеку даже во сне, не миновать бы ей пули. С грохотом перевернулся стол, и звук этот умножил шум выстрела, что привлек внимание дюжины "синих" - караульных или других бездельников, слонявшихся по лагерю во время сражения.
- Оливковая ветвь не помогла, попробуем поговорить на их языке, - сузив глаза, женщина вытащила меч из ножен и приготовилась вступить в драку. Сзади скулил горе-секретарь, сбоку лязгали доспехи сражающихся - чем не аккомпанемент для хорошей разминки после полета сквозь Вечность и покорения гор. С двенадцатью солдатами они с Цезарем справятся играючи; что будет, если драка привлечет остальных, Зена предпочитала не думать.   

+1

14

Отбиваясь, Цезарь напряженно думал. Долго здесь не продержаться. Да и направление выбирать не приходилось: единственная свободная дорога вела к углублению,  где  он  раньше  заметил странный предмет, похожий на круглое неподвижное животное. Но вот предмет приподнялся над землей, и завис, словно удерживаемый чем-то.
К счастью, преследователи не теряли времени на точность ударов или же хотели их просто взять на испуг. Было очевидно, что их боевой опыт оставлял желать лучшего, а когда звуки боя вдруг стихли, Цезарь с удивлением понял, что несколько врагов лежат без движения, обезвреженные Зеной, а пара-тройка уцелевших бегут обратно в свой лагерь. Но тревога уже поднялась, и надо было спасаться.
- Выход есть, - сказал он, - Туда! - и, запыхавшись, поднялся по внешнему  склону и перевалил через него. Яма был гораздо глубже и шире,  чем  ожидал  Цезарь,  а животное оказалось огромной сферой из ткани. Она был покрыта рыболовной сетью и уже поднималась в воздух, таща за собой веревку,  крепившую  её  к скале. Под ней лежала на земле плетеная корзина. Молодой мужчина, одетый в узкие варварские штаны и высокие сапоги, накидку с длинными рукавами и треугольную шапку с эмблемой, из-под которой выбивался просмоленный, посыпанный мукой парик, возился с  какими-то штуковинами. Увидев людей, он улыбнулся, однако улыбка исчезла, когда  он  заметил мечи у них в руках.  Он бросился к длинной вещице, похожей на палку, которая торчала из корзины, но Цезарь  остановил его.
- За нами гонятся, - сказал он. – Эта твоя сфера может поднять троих?
- Мне нельзя... - начал было варвар,  но  потом  с  беспокойством взглянул на другую сторону ямы, где уже  начали  появляться  головы в шлемах. – Но будет лучше, если  мы  уберемся отсюда, - решил он и прыгнул в корзину, Цезарь последовал  за  ним.  Все вместе они принялись торопливо выкидывать наземь мешки. Корзина оторвалась от земли и начала опасно крениться.
- Ложись! - крикнул Цезарь. Потом, увидев, что варвар теряет время на  отвязывание  веревки,  ударил  по  ней  мечом и упал на дно корзины.  Волокна оплетки разошлись. Второй удар перерезал сердцевину каната, а резкий порыв ветра  довершил  дело.  Освобожденный  шар  взмыл  ввысь.
Цезарь, держась за край корзины, медленно встал  на  ноги.  Стремительный  подъём прижал его ко  дну  плетеной  корзины,  которая  опасно  потрескивала  под тяжестью трех  пассажиров.  Посмотрев  на  варвара,  который  обеими  руками держался за веревки, он положил  меч  на  дно  корзины.
- За кого бы ты не воевал, - сказал он варвару, - спасибо, что вовремя оказался здесь. Меня зовут Гай Юлий Цезарь,  я...
Он  замолчал.  Ни  к  чему  упоминать  здесь  о Риме, легионах, войнах.  На самом-то деле он был тут командующим без войска. Если бы не  огромное  поле  битвы Кабту-Иланна, он вообще забыл бы о своем прошлом.
- А я Крумм, - сказал варвар. - Мне доверили этот шар.
Он засмеялся.
- Я сказал им, что немножко понимаю в этом. Летать не так опасно, чем воевать.  А вы из какой войны?
Цезарь помолчал, не зная, стоит ли говорить правду, но потом ответил:
- Я из Рима. Но я прибыл сюда не прямо оттуда.
- Рим, - задумчиво потянул собеседник, глядя на одежду путешественников. - Значит, вы из прошлого.
Он кивнул на Зену:
- А она? С той же войны?
Цезарь кивнул головой:
- Да. Но где мы сейчас?
Крумм нахмурился:
- Здесь находятся только воины, которые по той или иной причине признаны  военными преступниками. Я приказал сжечь мирный городок. Это было во Франции. По приказу герцога Брауншвейгского. Я не говорю, будто знал, что делаю, но и не отрицаю  своей вины. На войне как на войне.
У Цезаря появилась одна мысль:
- Ты говоришь на латыни.
- Это не родной мой язык. Я выучил его здесь. За долгие годы поневоле учишься всему.
- А родной?
- Прусский.
- Ага, - сказал Цезарь. Впрочем, это ему ни о чем не говорило.
В голове его роились вопросы, но ответы на них могли пока подождать.
Шар летел вдоль берега, постепенно меняя направление. Вскоре под ними  уже расстилалось плоское безбрежное море.
Они пролетели над строем галер, которые упорно пытались  таранить  друг друга, но ветер был слаб, и они не могли хорошенько  разогнаться.  Немного дальше  виднелись  странные укрепления. Один или два  раза  они  заметили под водой какие-то большие тени.
Шар постепенно удалялся от берега.
- От голода мы не умрем, - широко улыбнулся  Крумм,  открывая  плетеную коробку.
Цезарь машинально потянулся к своему мешку с едой. Мешка не было, он потерял его в схватке со скрибом.
- Есть жареное мясо, вполне свежий хлеб и красное вино, - сказал пруссак.
Из кармана он достал огромный складной нож и принялся резать  хлеб и мясо. Потом откупорил бутылку и подал Зене.
Цезарь с интересом смотрел на него.
- Не видели? -  спросил Крумм,  перехватив  его взгляд. - Наверное, в ваше время ели что-то другое. Но и то, что есть у меня, вовсе не плохо.
Вино разогревало изнутри. Цезарь закусил  хлебом  и  решил  задать  несколько вопросов. Перед ним сидел человек, который  знал  об  этом  странном  мире гораздо больше, чем он сам.
- Меня удивляет, - осторожно начал он,  - это странное  небо
- Правила и законы, - ответил Крумм. - Мне так кажется.
- Законы? - Цезарь перестал жевать.
- Может, вы заметили, - продолжал Крумм.
- А кто следит за соблюдением этих правил?
- Если бы я знал, пошел бы к нему и попросил выпустить  меня отсюда. Какой-нибудь бог или демон...
- Но где же мы?
- Я думал над этим,  -  признался  Крумм.  - Небо: я  бы поклялся, что оно твердое. Я  делал  замеры, поднимаясь и опускаясь на своем  шаре,  и  мне  кажется,  что  оно находится на высоте от десяти до двадцати миль. Потому-то этот  мир выглядит странно.  Нет  горизонта,  одна сплошная плоскость... Это не поверхность Земли.  Тут должно было быть  сильное  притяжение.  Мы были бы раздавлены, едва успев появиться здесь.
Цезарь с некоторым удивлением  согласился:  этот  человек  знал удивительно много.
- Откуда этот хлеб? - спросил он.
- Из интендантства. Когда вы задали мне этот вопрос, я подумал, что не видел нигде ни полей, ни мельниц, ни пекарен. Но разве это не естественно во время войны?  Оружие,  одежда,  лекарства прибывают издалека.  Если  война  длится долго, то человек над этим даже не задумывается. Только поля,  которые  он видит, подлежат уничтожению, если принадлежат врагу.
- А где командиры? Почему они не  хотят  прекратить  эти  бессмысленные сражения?
- Над нами. Высоко, очень высоко над нами. Обычно их никто не видит.
- А если их убивают?
- Тогда их сменяют другие, - сказал Крумм. - Те, которые идут за ними по старшинству. В настоящей, кровопролитной войне сражаются потому, что  есть враг, и нет выбора.  А  может,  у  командования  есть  и  свои  личные причины.
Цезарь глубоко вздохнул.
- Но где мы находимся?! - яростно воскликнул он.
Крумм спокойно посмотрел на него:
- Я мог бы сказать, что мы летим на шаре над морем, но это  и так видно. Я нашел  только  три ответа. Можете выбрать любой из них или предложить что-то свое.
- Что это за ответы?
- Первый:  мы  просто-напросто  умерли  и  находимся  в чистилище, где проведем, может, целую  вечность, даже если умрем снова в этих  войнах.  Для этого существуют Перемирия.
- Перемирия?
- Так вы еще этого не пережили? Ах да, вы же здесь недавно. Я  расскажу об этом чуть позже. Или мы не существуем. Кто-то ведет  огромную Игру. Это как если бы все  войны  мира велись только в одном месте.
- Понимаю, - сухо ответил Цезарь.
- А теперь – противоположный ответ. Мы действительно существуем,  но не в этом мире. Нам кажется, что мы все  переживаем  наяву. Может, речь идет о лечении, чтобы отвратить нас от  войны, а может, это какой-нибудь опыт?  Моя  третья  гипотеза предполагает, что этот мир реален. С нашей точки зрения, это  странно,  но верно. Он был создан людьми или другими существами, хотя в  этом я сомневаюсь, для целей, о которых я не имею ни  малейшего  представления. Этот ответ нравится  мне  больше  всего, потому что  допускает  способ выбраться отсюда, причем без утраты своей личности.
- У этих трех  ответов  есть  общее,  -  сказал Цезарь. - Они одинаково подходят к миру, из  которого мы пришли.
- К миру, который остался у нас в памяти, - поправил  Крумм.  -  Это  не одно и то же. Вы уверены, что мы явились из одного и того  же  мира?  Есть еще одна точка, общая с тем... миром. У нас одинаковое понятие о  свободе, и мы одинаково не способны жить так, как нам нравится.
Они помолчали.
- Как ты сюда попал? - спросил наконец Цезарь.
- Я мог бы спросить вас о том же. Вам не кажется, что я говорю  слишком много?
- Не знаю, поверит ли кто мне.
- Здесь я научился верить всему, - просто сказал пруссак.
- Кто-то взял на  себя  труд,  чтобы  нас  сюда  доставить.
- Вероятно, один из тех, кого я числю в моей гипотезе.
Потом пруссак добавил:
- Честно говоря, про себя я точно не помню. Четыре,  пять,  а  может,  и  десять Перемирий назад я стрелял, как умел...  Внезапно меня ослепило, я почувствовал страшный жар и оказался здесь, в такой же местности. Я даже не  сразу  понял  разницу между ними. Мне казалось, что я не знаю никого из окружающих, но  когда  я об этом сказал, меня отправили к военному врачу. Он объяснил мне, что  это шок, дал каких-то порошков и отослал обратно. Через некоторое время я уже ни  в  чем не был уверен. Я просто хотел выжить.
- Меня удивляет вот что, - сказал Цезарь. - В этих войнах должны быть огромные потери. Почему же они  не  прекращаются?  Ведь  живая  сила должна была уже давно иссякнуть? Или для их  поддержания  хватает  людей, поступающих из всех эпох?
Крумм покачал головой:
- Существуют Перемирия. Все возвращаются на свои места.
- Воскресают?
- Нет. Но когда  приближается  Перемирие,  небо  темнеет.  Потом  время застывает,  гаснет  свет. Впечатление такое, будто сам превращаешься в  камень. Сознание повисает в страшной пустоте и тишине, а  потом все начинается снова. Иногда, очень редко, оказываешься там же, что и перед Перемирием, но  чаще  попадаешь  в  другое войско и плохо помнишь то, что было раньше.  Словно  началась  новая история.  Отсюда  моя  вторая гипотеза. Мертвые занимают свои места и играют новые роли, но  не  помнят, что были убиты. Для них Перемирие наступает перед  самой  смертью.  Когда оно наступает, кажется, что те, кто устроил этот мир,  или  те, кто им управляют, сумели победить время и приходят, чтобы забрать тех, кто должен умереть, за миг до того, как это действительно произойдет.
Цезарь собирался еще спросить о Перемириях, когда страшный грохот  едва  не разорвал его барабанные перепонки.
Шар летел над зеркально гладким океаном  под  необычным,  но  спокойным небом.  Ветер был свеж, но не более того. Однако  грохот  продолжал усиливаться, переходил в вибрацию,  которая  заставила задрожать канаты. И вдруг  -  словно  лопнуло  дерево  -  вибрация распалась на два тона:  один  поднимался  все  выше,  пока  перестал  быть неслышимым, а второй, глубокий и могучий, как кулак  гиганта,  превратился во вздох умирающего бога.
Вода покрылась рябью. Крумм что-то крикнул, но движения его  губ  больше напоминали отчаянные попытки глухонемого заговорить. Цезарь почувствовал, что из глаз у него текут слезы.
Шаром завладел вихрь, и он поднялся на несколько сот локтей. Корзину швыряло из стороны в сторону. Цезарь прижал Зену к канатам, держа  ее  обеими  руками.  Корзина  потрескивала,  а сильный ветер сминал оболочку, словно  гигантская  невидимая  рука  бешено толкала шар вперед.
Крумм схватил конец каната и привязался так крепко,  как  только  сумел. Согнувшись,  он  подал  второй  конец Цезарю,  и  тот  закрепил  себя  и Зену.
- Это начало Перемирия?! - крикнул Цезарь,  стараясь  перекричать  рев бури.
Крумм покачал головой, лицо его посерело от страха.
- Никогда... ничего... похожего...
Ветер дул теперь с нарастающей  силой.  Цезарь  наклонился  над  тяжело дышавшей Зеной. Сам он тоже дышал с трудом, ему не хватало воздуха.
Он махнул рукой Крумму, указывая  на  шар  и  море. Тот понял  и открыл какое-то устройство под шаром. Шар опустился на несколько сот метров, но воздух и здесь был так же разрежен. Внизу длинные белые  гребни  венчали  вершины водяных гор, уносившие в неизвестность обломки кораблей. Пятна разлитой по морю тёмной жидкости отмечали места спокойной воды.
Шар летел вперед с огромной скоростью. По движению звезд на небе можно было определить её в тысячу миллиариев в час. Все они едва  не  теряли сознание.
Цезарю казалось, что они уже  преодолели путь от Рима до края Земли, а ветер все не прекращался. Теперь он гнал перед собой настолько высокие и мощные горы воды, что они казались  отлитыми  из металла. Это было выше человеческого разума. Впрочем,  как  и  те  события, свидетелями которых они недавно были. Казалось,  что  они  будут  вечно летать над бесконечным морем, что в конце  концов  умрут  в  корзине от голода, жажды или истощения, и тела их  по-прежнему  будут  совершать  это бессмысленное путешествие,  разве  что  оборвется  подвеска   и корзина разобьется о  поверхность  моря.  А  может,  шар,  постепенно  теряя  высоту, опустится и приклеится к склону водяной горы, как старая бородавка.
Корзина дернулась – лопнула одна из веревок, - и Цезарь едва не  вылетел из неё. Его удержал страховочный конец, но он успел разглядеть горизонт и закричал так страшно, что на мгновение перекрыл рев ветра.
Горизонт перечеркивала быстро ширящаяся черная полоса. Вскоре  она  уже напоминала ленту, а затем заслонила горизонт. Это была абсолютная  темнота - темнота, которая обозначала конец всего. И странное  дело  -  края  этой стены темноты не искривлялись и не шли вдоль горизонта.  Они  были идеально прямыми.
Здесь был конец мира. По крайней мере, этого мира. Их несло  в черноту, в пропасть. Тем временем ветер утратил свой напор, но волны стали еще выше, как будто разбивались внизу о  невидимую  преграду.  Между  ними разверзались пропасти глубиной во много сотен локтей.
На горизонте море заканчивалось, обрезанное ровно, как край стола, а дальше была только пропасть, заполнявшая промежуток между небом и морем.
- У нас есть только одна надежда, - сказал Крумм. - Если  Перемирие  наступит до того, как...
Он мог не продолжать... Они смотрели на горизонт.
- Или, может, ветер утихнет, - сказал Цезарь.
Крумм пожал плечами:
- Эта пустота нас затягивает. Туда рушится весь мир.
- Почему именно сейчас?
- Что-то разладилось...
По мере того как  они  приближались,  черное  пространство  заполнялось огнями, сверкающими и неподвижными точками. Время от времени они  гасли  и снова загорались, будто перемещался какой-то темный  предмет  перед  ними. Шар мчался к черному пятну, еще более матовому, еще более темному, чем вся остальная стена. Его окружал ореол вспышек, разбегавшихся в виде ветвистых молний во всех направлениях.
Неподвижные огоньки были звездами, а пропасть - эфиром. Пятно матовой  черноты  было  дырой, через которую Кабту-Иланн или, во всяком случае, та его часть, где были они, валился в пустоту.
У самого края стены гигантский водоворот кружил воды  моря, которые тоже выливались в пространство.
Цезарь задумался: бесконечно ли это пространство, или весь Кабту-Иланн,  а вместе с ним и его глупые войны, легионы, флоты и герои найдут наконец покой? Неужели  творцы  -  или  надсмотрщики  - Кабту-Иланна  ничего  не  сделают?  Неужели это им неподвластно?

Отредактировано Gaius Julius Caesar (2015-12-28 21:38:35)

+2

15

Нападавшие разделились на две кучки: та, что поменьше, из четырех человек, окружила Зену, другая, из шести, повернулась к Цезарю. Оставшиеся двое с мечами наголо танцевали неподалеку - это их и спасло. Солдаты не могли знать, что их противники - лучшие из лучших в своем деле. Их обучил мир, где войны были обычным делом. Не бестолковые сражения стенка на стенку, как в Кабту-Иланне, а тщательно спланированные маневры, выверенные до мелочей и согласованные на всех уровнях власти. Цезаря воспитал Рим - и равного ему полководца дотоле не видели античные государства, Зена научилась всему в странствиях - и ее умения складывались из обрывков традиций тех культур, которым не повезло оказаться на пути Завоевателя. Прошлое давно кануло в самые глубокие ущелья Тартара, но руки помнили, а меч подчинялся. Гречанка и римлянин составляли контрастный тандем: консервативная мощь Республики и независимость свободных варваров, - объединив силы, они могли бы сокрушить любого врага. Отряд самоубийц не стал исключением. В считанные минуты Зена насадила первого на меч, словно на вертел, второму распорола живот, третьему сломала шею, а четвертого уложила точным ударом навершия в висок. Прошло время, когда глаза воительницы застилала жалость, теперь она убивала за одно намерение вступить с ней в смертный бой - слишком многое стояло на кону. Она должна найти способ вернуться к мужу, дочери и друзьям. Кто бы не отправил их с Цезарем в Кабту-Иланн, он расплатится за шутку, хоть бы для этого Зене пришлось отрезать голову каждому второму, а каждого первого - распять на кресте.
Если мужчину и удивила неоправданная жестокость спутницы, то он ничего не сказал. Педантично вытерев кровь с меча одеждой убитого, Зена подняла глаза: к "синим" спешила подмога. Брюнетка была не против забыть о ранах - драка служила отличным лекарством от физической и душевной боли - но Гай Юлий сражаться не спешил. Хватило взгляда на полусотню солдат, чтобы согласиться с ним: выстоять шансов мало. "Помни о Ганнике. Погибнуть в битве - дело нехитрое, выжить куда сложнее. Не ввязывайся", - в конце концов, это не ее война. Воспоминания о Японии еще хранились в памяти - потребовались месяцы на восстановление после встречи с армией обезумевших самураев. С тех пор на подвиги на чужой земле Зену не тянуло - не так уж и приятно быть прикованной к кровати и с грустью смотреть на чересчур тяжелый для ослабевшей руки меч. Ладно еще оружие, но когда даже нет сил дотянуться до кувшина с водой!.. Лучше смерть. "А еще лучше жизнь", - и с этим не поспоришь.
Но не удивиться странным идеям римлянина Зена не могла: ей бы и в голову не пришло искать убежища у кожаной сферы, завернутой в сеть и тянущей за собой корзину. Сооружением управлял незнакомец; отметив такие же, как у нее самой, узкие штаны, женщина удивилась куску белой пакли между головой и треугольной шляпой - даже актеры в их мире не опускались до столь откровенной театральщины. Хотя, наверное, с точки зрения мужчины они тоже выглядели нелепо в кожано-металлических доспехах, с перепачканными лицами и кровоточащими ссадинами в тех местах, где одежду порвали вражеские клинки.
Незнакомец колебался, но показавшиеся из-за гребня холма плюмажи помогли ему решиться:
– Будет лучше, если  мы  уберемся отсюда.
Перемахнув через борт корзины и приземлившись на больную ногу, Зена чуть поморщилась. Мужчины уже приступили к сбросу балласта, она присоединилась к ним, сумев кинуть один из мешков ровно в центр шлема преследователя. Практической пользы это не принесло, но настроение поднялось.
Распутывать узел, держащий шар на земле, времени не было - с размаху Цезарь опустил на веревку меч, ускоряя отправление воздушного судна. Два удара - и треск волокон вызвал крики негодования у атакующих: добыча ускользала, не спросив разрешения и не предупредив. 
Шаролет, как окрестила его про себя Зена, быстро набирал высоту, оставляя далеко внизу полчище микроскопических солдат, чьи стрелы и пули уже не могли зацепить корзину. Понаблюдав за ними немного, женщина поднялась с плетеного пола, к которому ее прижало при взлете.
- Спасибо. Зена, - она пожала руку Крумму.
Услышав про Рим, тот задумался, затем сообщил, что такого государства больше нет. "Разве возможно, чтобы Республика пала?" - воительница поймала взгляд Цезаря, в котором дублировались ее собственные недоверие и легкий ужас. Получается, пройдет сотня-другая лет, и от Вечного Города не останется ни прежнего величия, ни бравых воинов, ни выдающихся умов? Палатин сравняют с землей, засыпят Тибр илом и песком, разрушат стены храмов, а богов-покровителей забудут насовсем? "Нет, Крумм ошибается. Он из другого мира, там таких городов нет", - убеждала себя гречанка, но червь сомнения проник в ее сердце. Воюя с Римом, ненавидя его и одновременно восхищаясь им, Зена не могла представить на его месте пустую, усеянную обломками и мертвецами равнину. "Ты видела похожую картину в битве богов и людей. Ныне возможно все, - ужасная, ужасная война, развязанная по незнанию и не оплаченная до конца, какие еще страдания принесет она смертным и бессмертным? - Не для того ли мы здесь, чтобы изменить ее исход?" Но утешать себя этим глупо: Зена и Цезарь не боги, им не под силу обратить ход времени вспять.
- Здесь находятся только воины, которые по той или иной причине признаны  военными преступниками. Я приказал сжечь мирный городок, - сообщил Крумм. "Понятно, почему нас забросили сюда", - усмехнулась про себя Зена. Она-то точно преступница: разорила половину Греции, а потом, оправдав благими целями, поквиталась с оставшейся частью. Да и у Гая Юлия руки были по локоть в крови, если не выше.
- Это было во Франции. По приказу герцога Брауншвейгского...
- Франция? А раньше у нее было другое название? - уточнила она.
- Дай подумать... По-моему ее называли Галлией. Да, точно. Галлия.
Брови женщины поползли вверх: значит, они земляки. Разделенные столетиями, но земляки. Не зная, хорошо это или плохо, Зена решила отложить рассуждения на потом, тем более, что картинка внизу заслуживала внимания. Шар медленно летел над морем, и пассажиры с интересом провожали взглядами галеры, форпосты, лагеря, коих становилось все меньше по мере отдаления от берега. Вскоре синее зеркало воды успокоилось - и воины вернулись к беседе.
- От голода мы не умрем, - широко улыбнулся  Крумм,  открывая  плетеную коробку. - Есть жареное мясо, вполне свежий хлеб и красное вино, - он открыл бутылку и передал Зене. Жидкость внутри имела чуть отличный от античных вин запах, но в целом яд не напоминала; осторожно сделав глоток, брюнетка почувствовала, как напиток обжег горло и заставил колесики в мозгу крутиться быстрее.
- Ого! - передав бутылку Цезарю, она поблагодарила пруссака за разделенную трапезу. Новый знакомый начинал ей нравиться. - А можно посмотреть нож? - мимо незнакомого оружия она пройти не могла. Собравшийся было убрать его в карман Крумм согласно кивнул и протянул продолговатый предмет. Слушая диалог мужчин, воительница исследовала лезвие на прочность, не забывая о еде - после прогулок сквозь звезды и пески голод давал о себе знать.
- Если небо твердое, его можно пробить. Гипотетически за ним может находиться наш мир. Или бесконечное пространство, из которого никогда не выбраться, - заметила гречанка.
- Откуда этот хлеб? - спросил Цезарь.
- Из интендантства. Когда вы задали мне этот вопрос, я подумал, что не видел нигде ни полей, ни мельниц, ни пекарен. Но разве это не естественно во время войны?  Оружие, одежда, лекарства прибывают издалека. Если война длится долго, то человек над этим даже не задумывается. Только поля, которые он видит, подлежат уничтожению, если принадлежат врагу.
- Думаю, еду и оружие присылают извне. Это объясняет плоский горизонт. Либо же не во всех частях этого мира ведется война, и где-то есть кукловоды, по чьей указке она начинается и завершается.      
- Есть, - подтвердил Крумм. - Командиры над нами. Высоко, очень высоко над нами. Обычно их никто не видит. Когда убивают одних, их сменяют другие, идущие по старшинству...
Чем больше он говорил, тем больше вопросов возникало у Зены. У римлянина тоже, судя по возрастающему гневу.   
- Но где мы находимся?!
- Я мог бы сказать, что мы летим на шаре над морем, но это  и так видно. Я нашел только три ответа. Можете выбрать любой из них или предложить что-то свое. Первый: мы просто-напросто умерли и находимся  в чистилище, где проведем, может, целую  вечность, даже если умрем снова в этих войнах. Или мы не существуем. Кто-то ведет  огромную Игру. Это как если бы все войны мира велись только в одном месте. А теперь – противоположный ответ. Мы действительно существуем, но не в этом мире. Нам кажется, что мы все переживаем наяву. Может, речь идет о лечении, чтобы отвратить нас от  войны, а может, это какой-нибудь опыт? Моя третья гипотеза предполагает, что этот мир реален. С нашей точки зрения, это странно, но верно. Он был создан людьми или другими существами, хотя в этом я сомневаюсь, для целей, о которых я не имею ни малейшего представления. Этот ответ нравится мне больше всего, потому что допускает способ выбраться отсюда, причем без утраты своей личности.
- Мы с Цезарем выжили в войне у себя на родине, - выслушав предположения, заговорила воительница. - Да и ты не похож на мертвеца: они во всех мирах выглядят отвратительно. Поэтому первый вариант можно отмести. Насчет второго... Не мне, конечно, судить о высоких материях, но из своего жизненного опыта и потребностей организма в пище, сне и воде могу сказать, что для плодов собственного разума мы слишком материальны. К тому же, каждый из нас оставил на Земле след из поступков, которые могут подтвердить другие люди. Возможно, ты прав, и нас хотят вылечить или наоборот убить изощренным способом, но, так или иначе, я согласна с третьей гипотезой: этот мир реален, мы каким-то образом попали сюда, и в наших силах найти дорогу обратно.
- Вы уверены, что мы явились из одного и того же мира? - спросил Крумм. - Есть еще одна точка, общая с тем... миром. У нас одинаковое понятие о  свободе, и мы одинаково не способны жить так, как нам нравится.
- Не говоря уже об общих географических названиях, - хмыкнула Зена. Постепенно план действий складывался в ее голове: разузнать больше о Кабту-Иланне, найти командиров и выбить из них правду. Ничего сверхъестественного, в принципе; им с Цезарем вполне по силам.
Речь зашла о перемещениях, и мужчина в треуголке рассказал о Перемириях, точках обратного отсчета. Происходило нечто такое, что возвращало все на свои места до определенного момента. Из-за этого количество живых и мертвых оставалось стабильным.
- Мертвые занимают свои места и играют новые роли, но не помнят, что были убиты. Для них Перемирие наступает перед самой смертью. Когда оно наступает, кажется, что те, кто устроил этот мир, или те, кто им управляют, сумели победить время и приходят, чтобы забрать тех, кто должен умереть, за миг до того, как это действительно произойдет.
Что-то в этой фразе не давало Зене покоя, напоминало индийские вероучения. Однако концы мыслей никак не хотели связываться между собой из-за недостатка информации. Но тут небо распорол громовой раскат страшной силы, и думы разом вылетели из головы. Воздух завибрировал, передавая дрожь корзине с пассажирами. Налетел ураганный ветер и принялся швырять хрупкий шар из стороны в сторону, как будто кто-то из титанов пробудился от вечного сна и решил позабавиться с диковинкой из кожи и веревок. Брошенные в этот вихревый поток слова летели вслед за судном - такая высокая была скорость. Казалось, стоит на миг ослабить хватку - и тебя оторвет от канатов и расплющит о розовое небо. Обернувшись посмотреть на горизонт, Зена вдруг ощутила, как царапает ладони грубая снасть. Но прежде чем пальцы схватили пустоту, Цезарь поймал воительницу и прижал собственным телом к борту. Крумм кинул веревку, чтобы закрепиться, - не мешкая, воины примотали друг друга к корзине и застыли в тревожном ожидании.
Если бы кто сказал гречанке, что она полетит в бурю на воздушном шаре, цепляясь за злейшего врага, как за спасательный круг, она бы посмеялась. Или разозлилась. Рядом с нами ведь в шаге от гибели должны быть любимые люди, чтобы закрыть монетами для Харона веки, поцеловать холодеющий лоб и украсить надгробие цветами. Вот только в последний путь проводить может не муж, не друг и не дочь, а тот, кого сердце приучалось ненавидеть десятилетиями. Тот, чью смерть раньше бы не оплакал, а сейчас всеми силами постарался бы отсрочить. Тот, кто когда-то обнимал совсем иначе, крадя у ночи долгие часы под тихий шепот волн. Гай Юлий защищал Зену, и она, не раздумывая, сделала бы то же самое для него. Не потому что вражда враз стала дружбой, не из-за осыпавшихся пеплом чувств, а потому что общая беда сближает куда лучше задушевных бесед и совместных посиделок у костра.
Крумм запустил скрытый механизм, и шар начал падать в бушующие волны. Оборвалось крепление, и римлянин едва не сорвался вниз - спасла веревка. Будто желая расслышать каждую ноту его крика, море встало на цыпочки, но Зена, успела схватить мужчину за предплечье и с силой потянула на себя, помогая ему принять вертикальное положение.
Появившаяся на горизонте черная полоска ширилась и росла. Сфера направлялась точно к ней, и чем ближе подлетала, тем лучше путешественники видели, что их ждет.
- Край мира... - тихо проговорила брюнетка, не заботясь, услышали ее или нет. В другое время она бы полюбовалась самым невероятным из пейзажей мироздания, но сейчас, когда не осталось ни одного шанса преодолеть чернеющую пропасть с закрученным в водоворот мировым океаном, жуткая усталость накатила на нее - как на поле боя, где пали все до единого друзья и солдаты. Звезды-вспышки пронизывали темноту; понаблюдав за ними, Зена закрыла глаза и уткнулась в плечо Цезаря. Лучше бы ее нашел меч врага там, в родной Греции. 

+1

16

По мере того как шар приближался к пролому, становилось холоднее, и все труднее было дышать. Однако пролом странно уменьшался. Еще недавно отверстие тянулось на большое расстояние, а сейчас не превышало нескольких сот локтей в самом широком месте и продолжало уменьшаться. Шар был достаточно близко, чтобы Цезарь мог разглядеть обегающие внутреннюю поверхность пролома волны, гаснущие на его краях.
Море покрылось ледяной коркой, ее белизну подчеркивала прямая линия основания черной стены. Это было не окно и даже не стена, а какая-то сила, поврежденная страшным ударом.
Мы проскочим, – сказал, тяжело дыша, Крумм, – если это не закроется.
Зена спрятала лицо, и он нашел еще силы, чтобы вытянуть руку к пролому. В пустоте, чуть ниже уровня моря, виднелись обломки кормы корабля, казалось, приклеенной к прозрачной стене. Восстанавливая свою структуру, неведомые силы встроили в нее и корабль.
Больше всего Цезаря удивлял характер заживления. Он помнил огонь, который распространялись мгновенно, но там речь шла о коротких расстояниях и ограниченных возможностях человеческого восприятия. Потом он подумал, что использованные здесь силы была столь огромны, что нарушалась непрерывность времени. Непредставимо огромны. Самым удивительным было то, что эффект этот не распространялся на пространство, окружающее барьер. Шар не был брошен со всего размаха, не сгорел в воздухе перед ударом о стену пространства.
У Цезаря появилась слабая надежда. Оставалось всего несколько сот локтей; заживление шло все быстрее, трещины исчезли, матово-черное пятно уменьшалось. Пространство вокруг сверкало, будто покрытое лаком.
Они были уже совсем близко. Цезарь вытянул руку, чтобы защититься. Удар… Отскок… Рывок… Завязанный вокруг пояса канат врезался в позвоночник. Цезарь покачнулся, ударившись о край корзины. Крутой крен, мягкий звук… Шар расплющился по барьеру, раскачиваясь из стороны в сторону. Удар, отскок, удар… Наконец все скрыла темнота.

***

Очнулся он от ощущения холода на лбу. Его голова лежала на коленях Зены, она прикладывала ко лбу тряпку, смоченную вином. Он прикоснулся к правой брови, которая болела, а потом его взгляд встретился со взглядом Крумма.
Цезарь встал, борясь с головокружением, и с трудом удержался на ногах.
Наш шар послужил пробкой, – объяснил Крумм.
Шар наполовину ушел в стену над спокойным морем. Подводная пробоина тоже затянулась.
Цезарь перегнулся через край корзины, разглядывая пустоту. Вверху небо, а внизу море кончались ровно, словно обрезанные ножом. Стена была совсем рядом. Цезарь вытянул руку, но не достал ее, хотя почувствовал легкий укол. А может, это была только иллюзия.
Дальше был эфир. Живой эфир. Прежде всего звезды, миллиарды звезд, которые складывались в незнакомые созвездия. Звезды всех цветов, какие можно видеть только в пустоте или из купола обсерватории. Какая-то галактика светилась красным. Но там были не только звезды и галактика.
Между ними, а иногда и перед ними плавали огромные предметы. Конечно, Цезарь не мог четко разглядеть их, но догадывался, что они сотрясали звезды, точнее, искажали их свет. Масса и сила. Опытный взгляд Цезаря распознавал в танце звезд скрытый смысл. Здесь в отчаянной схватке сошлись два флота. Во время боя какой-то корабль, потеряв управление, налетел на стену и повредил ее. Однако другие воздушные корабли, не подозревающие о катастрофе, продолжали сражаться. С этой стороны стены сражение выглядело чистой абстракцией и проявлялось лишь дрожью пространства и танцем звезд.
По другую сторону плавали зеленоватые глыбы. Цезарь не сразу узнал их. Лед, горы льда в пустоте: миллиарды тонн воды, вырвавшейся через пролом.
Цезарь понимал, что не сможет на таком расстоянии разглядеть отдельные эпизоды баталии, которая, судя по всему, велась на просторах во многие годы. Сейчас он стал свидетелем лишь локального столкновения. Однако стремительность битвы дала ему представление о специфике этого пространства.
Пространство это не граничило с Кабту-Иланнa, просто было его частью. Логично. Космические войны должны были вестись так же, как войны сухопутные, морские и воздушные. Им нужна была особая среда, и эта среда была предоставлена. Если эта Вселенная была макетом, то этот макет был близок к совершенству.
Кто же мог сражаться? Люди? Космиты? Люди против космитов? Застывший в стене корпус корабля... Однако, если он верно представил – расстояния и размеры здесь сильно искажаются, – обломок этот был более мили длиной, а весь корабль – раза в три больше. Цезарю показалось, что он видит безжизненные тела, кружащиеся между обломками. Впрочем, с тем же успехом это могли быть и куски металла.
Наконец шум прекратился, воздух успокоился и застыл. Не нужно было кричать, чтобы услышать друг друга, хотя в ушах еще дрожал дробный отзвук.
Наше положение не из лучших, – сказал Крумм.
Этого я и боюсь, – ответил Цезарь.
Он уже обдумал все возможности и каждую из них забраковал. Канаты, оплетающие корзину, были слишком коротки, чтобы можно было спуститься к воде. Если они разрежут оболочку шара, она может отделиться от стены, и тогда они погибнут в волнах, упав с высоты. Не было никаких шансов, что шар освободится сам. Даже если им удастся спуститься, как они вернутся на сушу, удаленную на десятки тысяч миль? Они были в ловушке, словно мухи, пойманные на липучку.
«Если бы только началось Перемирие», – подумал Цезарь.
Сначала, когда Крумм говорил о Перемириях, он испытывал глухой, звериный страх. Перемирие походило на смерть или на конец света. Сейчас же он мечтал о нем. Но надежды не было: они не могли повлиять на решение непредсказуемых Богов, которые создали эту Вселенную и управляли ею. Он вспомнил и другие слова Крумма, но пока боялся сделать из них выводы.
Во тьме появился какой-то клубок тьмы. Цезарю показалось, что бездна оживает, что совсем рядом появился рой беспорядочно кружащихся мошек. Казалось, они с дьявольской ловкостью увертываются от выстрелов. Один корабль взорвался, за ним другой. Две яркие вспышки на мгновенье ослепили Цезаря, хотя он и щурил глаза. С тревогой подумал он о том, что будет, если один из кораблей взорвется у самой стены. Стена, конечно, выдержит, но поглотит ли она все излучение?
Перед глазами у него заплясали какие-то силуэты. Один из них материализовался перед самой стеной. Пояс глаз, лишенных век, шесть огромных лап с торчащими когтями, грива нитей, развевающихся вокруг головы, и упряжь, а когда существо повернулось вокруг своей оси, он увидел человека. Человек по ту сторону стены удивленно воскликнул при виде шара и его пассажиров. Губы его шевельнулись. Минуту спустя неведомые воины оказались у стены, а потом исчезли.
Появились они уже по эту сторону, без видимого усилия преодолев преграду. Окружив шар, направили свое оружие на путешественников. Крумм спросил, вытирая рукой вспотевший лоб:
Что это?
Времени для ответа не было. Мысль, возникшая на границе сознания Цезаря, обрела ясные очертания. Он не мог ждать пощады, хотя, скорее всего, их попытаются взять живыми.
Цезарь скрипнул зубами и почувствовал во рту привкус крови. Он поднял голову к шару. Ему отчаянно хотелось, чтобы слова Крумма оказались правдой. И он узнает это, но только в том случае, если гипотезы Крумма обоснованы, если в этом краю смерть – всего лишь иллюзия.
Он вынул кинжал из ножен, и спокойно метнул его в шар. Оболочка разошлась, вспыхнуло пламя. Потом он почувствовал, как падают его руки и лицо, а звон в ушах избавил его от криков остальных. И его собственных – тоже.
Он падал и чувствовал рядом тело Зены, хотя сам уже тела не имел. Непонятным образом он был еще жив и даже не чувствовал себя умирающим. Хотя гигантское пламя мчалось прямо на него, свет ослаб. Небо стало пурпурным, потом черным. Он различал на нем белых чудищ и лица их всадников, остолбеневших от удивления. Пламя перестало расти в нескольких локтях от его лица, хотя лица у него уже не было. Цезарю показалось, что это чудесное равновесие будет длиться целую вечность.
Потом пламя погасло.

***

Перемирие кончилось так же внезапно, как и началось. Цезарь стоял в пурпурном пространстве, хотя не помнил, чтобы открывал глаза. Огромные, спутанные и сросшиеся трубы пульсировали, растягивались, неожиданно ветвились, и ветви тоже начинали разрастаться. Не было ни верха, ни низа. Хотя он не мог оценить расстояний и размеров, они казались ему огромными.
«Я пробил потолок, – подумал он, – и попал на небо».
Руки и ноги не слушались его, но он испытывал не беспокойство, а скорее интерес. С трудом возвращались воспоминания. Оставались еще белые пятна, но память постепенно возвращалась к нему, и где-то на грани подсознания происходило восстановление событий, свидетелем и участником которых, как ему казалось, он был.
Вскоре он сообразил, что место, где они находились, довольно странное. Он знал, что они покинули Кабту-Иланна, и был уверен, что сейчас они находятся по ту сторону небесного свода. Было ли это место, где сражались существа, которых человек и представить себе не мог? Или же их исключили из игры, поскольку они участвовали в ней незаконно? А может, их ждет неведомая судьба?
Они были одни, и Цезарь знал это, хоть и не мог повернуть голову.
Тишину нарушил голос. Для Цезаря он прозвучал музыкой, и прошло некоторое время, прежде чем он понял, что обращаются к ним, но слова оставались в его памяти, как будто она была промыта и жаждала знаний.
Значит, вы – военные преступники.
Подумав, он ответил:
Значит, ты – Бог.
В голосе слышалась насмешка. Он казался почти человеческим, но мог быть и голосом ящерицы, сетью паука, огненным шепотом звезды, писком крысы, щелканьем хитиновых крыльев жука, вздохом ветра.
Мы можем больше, чем Боги, которых вы в состоянии представить.
Цезарь погрузился в размышления. Разговор начался странно. Не за тем же он здесь оказался, чтобы вести спор? А может, на небе существовал такой обычай? Он хотел сменить тему, но вдруг ощутил, что она затягивает его.
«Мне ввели какую-то отраву, – подумал он, – и это все объясняет». Потом он понял, что здесь что-то другое, любопытство взяло верх, и он принял вызов.
Боги всесильны, – сказал он.
Всесильны, – повторил голос, – это пустые слова. Ты можешь только приписывать им помощь, которую сам в состоянии представить, а в будущем – получить.
Цезарь задумался. Слова показались ему разумными. Он подумал еще и продолжал:
Вы бессмертны.
В голосе вновь зазвучало веселье:
И да, и нет. Ты не видишь разницы между бесконечным и неограниченным. Мы не бессмертны, если ты понимаешь под этим бесконечную жизнь. В этом смысле нет ничего бесконечного, и даже Вселенная имеет свой конец. Однако наше существование неограниченно.
Неограниченно?
Это было выше его понимания.
Мы можем повторять наши жизни, изменять их или проживать все новые и новые. Ничто из происходящего во время наших существований не пропадает зря.
Понимаю, – сказал Цезарь.
Для этих существ жизнь не была неповторимой формой, отлитой из бронзы прошлого и слепо продолжающейся в будущее. Существование от начала до конца было для них пластичным. Они не знали «до» или «после», их жизни не имели длины. «Действительно, – задумался он, – какова ширина одной человеческой жизни? И какова ее толщина?» Их жизни составляли единое целое. В зависимости от итогов они изменяли причины. Современность была для них только точкой отсчета. Они контролировали время, и на этой способности основывалась их власть. Эти существа освоили время. Для них люди были никчемными, бессильными существами, точно так же, как Цезарю бессильными казались варвары.
«Это страшная власть, – подумал Цезарь и тут же добавил, как будто ему это предложили: Она мне не по силам».
Вы не люди, – сказал он.
Кто же они, что так забавляются жизнями? Существа из другого мира? Просто духи, наши создатели или Боги из мифов?
Ты будешь как мы, – сказал голос.
Обещание или предсказание? Как можно стать такими, как они, оставаясь собой, коль скоро трудно даже понять их мощь? Сколько тысячелетий отделяет Цезаря от оценивающих его жизнь потомков?
Вы появились после нас? – спросил Цезарь.
Смех, который он услышал, успокоил его.
Мы появились не после вас, – ответил голос. – Мы существуем в то же время, что и вы, поскольку заполняем все время. Наши миры скорее параллельны, но в узком смысле, если это может тебя успокоить, мы пришли после вас, родились из вас, произошли от вас.
«Значит, это наши потомки. И в то же время, они гораздо старше нас. С той точки будущего, в которой их ветвь отделилась от нашей, они завладели всей Вселенной, в которой мы занимаем до смешного малую часть. Они произошли от нас, но существуют с самого нашего начала».
А другие народы? Галлы?
Нет никакой разницы, – ответил голос.
Нет никакой разницы? Решительный ответ. Слишком рано требовать ответа на этот вопрос.
Где мы? – спросил Цезарь.
За пределами Вселенной, на ее поверхности. Чтобы ее понять и изменить, нужно ее покинуть.
Поверхность Вселенной. По этой ли причине обычные законы не действуют на Кабту-Иланн? Потому ли там можно делать все, что хочется? И что находится дальше?
А что есть кроме Вселенной?
Вселенная обладает собственной силой, – ответил голос. – Это нечто не зависящее от пространства и времени. Внешняя часть никак не воздействует на внутреннюю и, значит, непознаваема.
Тупик. А может, граница власти этих созданий существует, судя по убожеству их собственных понятий?
Цезарь решил выяснить, что его ждет впереди.
Вы будете меня судить?
Тебя уже осудили, – ответил голос.
Я вовсе не преступник, – запротестовал Цезарь. – У меня не было выбора
У тебя будет выбор. У тебя будет возможность прервать цепь преступлений. Прервать цепь войн. Ты вернешься в Грецию и вылечишься от войн.
Зачем я вам нужен? Почему, обладая такой властью, вы просто не запретите войны?
Война – часть истории, – терпеливо ответил голос. – В некотором смысле мы тоже родились из войн. Мы хотим отменить войну и добиваемся этого с помощью тех, кто сражается, хотим, чтобы они стали такими, какими могут стать. Но мы не можем делить нашу власть с существами, которые еще не победили войну. Теоретически мы могли бы уничтожить войну силой, но тогда возникло бы противоречие в понятиях. Мы боролись бы сами с собой. И тогда мы решили изменить эту Вселенную, а изменить ее можно, только используя тот же самый материал. Именно для этих целей и нужен Кабту-Иланн. Он выполняет три задачи. Искоренение войны – он воспитывает убежденных сторонников мира. Чтобы искоренить войну, нужно ее понять: в Кабту-Иланнe огромное количество полей сражений. Здесь нет противоречий между государствами, между правителями или народами. Это всего лишь фон. Мы знаем, что война – это не только противоречия. Она растягивается и выходит далеко за пределы спора, даже тогда, когда ее причины давно исчезли. Война обладает многообразной структурой, но только внешне. Благодаря опыту Кабту-Иланна мы познаём ее и делаем все, чтобы те, кто вызывает войну, поняли её.
Война как структура! Нечто отдельное, рождающееся в итоге какого-нибудь спора, но потом живущее за счет силы сражающихся. Это объясняет, почему войны в истории человечества были во все времена, при любой власти. Периодически какая-нибудь группа людей постановляла прекратить войну, но безуспешно. Им, самое большее, удавалось отсрочить ее, создать период мира на век или два между двумя очередными вспышками. А их последователи насаждали мир с помощью войны.
Почему идут войны? По каким причинам? Из-за амбиций вождей? Из опасения перед народами? Это были существенные причины, но не они были важнейшими. Например, война против Галлии была заменителем войны, что грозила начаться между Крассом, Помпеем и Цезарем, корни которой были в плохо составленных договорах, которые подписали в результате еще более ранних гражданских войн. Таким образом, можно вернуться обратно в прошлое вплоть до войны, которая опустошала мир за тысячу лет до рождения Цезаря, и которая вывела людей к цивилизации, заставив покинуть дикость и варварство, и даже еще дальше, к первой из всех битв, до камня, занесенного одним дикарем над другим.
Так же было и с историей других народов. Почти со всеми, кто был сейчас в Кабту-Иланнe.
«Мы часто задумывались, ради чего воюем, но почти никогда не думали, что вызывает войну. История заражена. Мы сражаемся между собой по причинам, которые кажутся нам очевидными, но на самом деле свидетельствующие о нашем невежестве. Кабту-Иланна – лаборатория войны».
Третья задача Кабту-Иланна, – сказал голос, – это сохранить войны. Война – одна из жизненных потребностей, она составляет часть нашего наследия. Возможно, нам потребуются ее навыки. Что-нибудь может явиться извне Вселенной. Кабту-Иланн – это фронт и в то же время – защитный вал.
Внезапно голос напрягся, а может, в нем зазвучала грусть. Цезарь попытался представить это «извне», но такое было ему недоступно. Непроницаемая темнота. Невремя. Непространство. Ничто, а может, что-то другое. «Если бы я был числом, – подумал он, – разве смог бы я представить последнее из всех чисел
Искоренить войну, – продолжал голос. – Познать войну. Сохранить войну. Мы выбрали вас. Вы будете отправлены обратно в Грецию, чтобы решить это. Если не повезет, вернетесь сюда. Если все решите, будете свободны и перестанете быть преступниками. Но прежде всего сделаете шаг вперед.
Воздух вокруг Цезаря сгустился, материализовались стены.
Эй! – крикнул он. – Дайте мне оружие.
У тебя есть разум, – сурово ответил голос. – И ты получишь необходимую помощь.
«Короче говоря, – подумал Цезарь, прежде чем провалиться в темноту, – горсть праха…»

+1

17

Мельница - Прощай

Словно в подтверждение мыслей, воздух сковало холодом - предвестником смерти, не иначе. Покрывший борта корзины иней перебрался в легкие и, осев там прозрачной стружкой, вытолкнул наружу воздух, замедлил ритм сердца. Озноб, боль и темнота - и царь, и бедняк уходят из жизни одинаково. Иногда последовательность нарушается: боль чередуется с темнотой, душа цепляется за коченеющую оболочку, отогреть которую не под силу всем кострам мира. Но и она устает бороться - рвутся последние нити, и умерший получает возможность отправиться дальше. Вечное колесо жизни на Земле и вне ее, обрастая спицами к Востоку, вновь теряя их к Западу, неспешно катится по небу - вслед за солнечным светом, за поиском лучшего. В этом сущность человека: находить, терять, вновь искать. Возможно, лишившись тел у края мироздания Кабту-Иланна, они обретут их в другой Вселенной: в родной Греции, в Месопотамии несуществующего измерения или в Лондоне трехтысячных годов - угадывать все равно бесполезно - но холод - тот самый, внутренний - лишь крепче сжимает сердце, отказывая в надежде приговоренным.
Едва слышные за шумом бури слова Крумма в тишине прозвучали выстрелом, и в них отчетливо проскользнула надежда. Зена взглянула вниз: море покрывалось льдом, съедая черноту пролома. Они могли успеть, он прав. Но успеют ли?
Потерявший управление шар снижался под острым углом - медленно, давая возможность пассажирам рассмотреть захваченные морем трофеи, вплавленные в волновое стекло, как в янтарь, - пока трещина не оказалась на расстоянии вытянутой руки - лишь тут стало ясно: проскочить не удастся. Слишком мала, слишком быстро идет заживление, слишком...
Темно.
И тихо. В ушах, в противовес неестественной тишине пространства, звенело, как в храме божества в праздничный день. Казалось: наклони голову - и посыпятся ноты, сейчас бы Зена поспорила, что их всего семь. Крумм чудом удержался на ногах - ему помощь не требовалась, успела заметить воительница - а вот Цезарь лежал на плетеном полу корзины, не шевелясь и почти не дыша.
Стужа, еще минуту назад терзающая легкие, вырвалась из груди беспокойным выдохом: римлянин не мог умереть, не мог бросить ее одну посреди бескрайней стеклянной пустоши.
Но, к счастью, на шее прощупался пульс, а рана над бровью помогла восполнить пробел в объяснении. Аккуратно положив голову мужчины себе на колени, Зена потянулась к выпавшей из разорванного мешка фляге с вином и, оторвав от него же кусок, намочила его и приложила к ссадине. Пока Цезарь был без сознания, у женщины нашлось время подумать, почему ей так важно, чтобы злейший враг остался жив. Его присутствие делает Кабту-Иланн реальным, поняла она, напоминает о важном - о тех, к кому нужно вернуться. Зена боялась, что мир с плоским розовым небом, бессмысленными войнами и ограждающей его по периметру стеклянной стеной, в которой шар благополучно застрял, плод ее воображения. Что нет никакого Крумма, бункера с телами амазонок, таинственных Перемирий - ничего, кроме смертельного раненой Королевы Воинов на поле битвы меж богами и людьми и все четче вырисовывающейся дороги к Вечности. Полководец был ее якорем, единственной связью с прошлым - тем самым, забывать которое она не имела права. Ей вновь удалось ускользнуть из лап смерти - удивительное везение или неизъяснимое веление Рока? "Что же я сделала в прошлой жизни, что моя нынешняя такая длинная и не в меру удачливая?" - усмехнулась брюнетка и заметила устремленный на нее снизу вверх взгляд карих глаз - Цезарь пришел в себя.
- Осторожно, у тебя может быть сотрясение, - поднимаясь вслед за ним на ноги, Зена огляделась. За стеной танцевали созвездия - на какой-то миг ей даже почудились среди них корабли и катапульты, но любоваться очередной битвой не было желания: воительница догадалась, что в Кабту-Иланне воюют на любой поверхности, будь то вода, земля или воздух. Лучше поразмыслить о способе убраться от пролома подальше, пока очередное непредвиденное изменение не убавило радость от спасения.
Но легче сказать, чем сделать: канаты коротки, корзина высоко над водой, ткань сферы, словно пробка в узком бутылочном горлышке, намертво засела в дыре - вынешь и рухнешь на зеленые льдины, что еще недавно пенились и плескались. Гай Юлий, похоже, пришел к аналогичному выводу: потеряв интерес к морю, он вдруг сосредоточился на стене, вернее, на происходящем за ней. Зена последовала его примеру и вовремя: щупальца отделившегося от темноты фрагмента поползли вдоль стекла, нашаривая что-то - или кого-то. Добравшись до призрачной каравеллы, они заиграли огоньками на кончиках - корабль резко вспыхнул, сгорев дотла в считанные секунды. Пламя было столь ярким, что женщина прикрыла глаза рукой, но следом загорелся второй корабль, потом третий, будто живая тьма вознамерилась не оставить в живых никого, включая троицу по другую сторону преграды - Зена сомневалась, что та сможет долго выдерживать натиск божественного огня.
Выхода не было, кроме как ждать и молиться. Но пассажиры израсходовали запас отпущенной им удачи: перед стеной возникла многоглазая тварь отвратительного вида, несущая на себе всадника. При развороте человек - как бы Зене хотелось, чтобы он оказался человеком! - изумленно посмотрел на застрявшее в прозрачной толще инородное тело, потом на привязанную к нему корзину с тремя людьми, и губы его зашевелились - он говорил. Адресаты беззвучного послания обнаружились сразу: приблизившись к барьеру, местные воины легко преодолели его и выехали уже снаружи. Суровые лица и направленное на свидетелей небесной войны оружие заставляли усомниться в дружественном настрое его обладателей. Нападать они не торопились, но Зена на всякий случай отодвинула петлю с крючка для шакрама. Однако Цезарь поступил радикальнее. Вынув кинжал, римлянин метнул его в шар, рассудив, что смерть, несомненно, приятнее плена, в чем воительница бы с ним поспорила. Жаль, времени уже не было: от очередного падения и пронизанной огненными всполохами темноты близ лица сознание снова взяло перерыв.

Очнулась женщина внутри собственного тела - так, по крайней мере, выглядело пурпурное пространство с пульсирующими ответвлениями мягких трубок слева и справа от нее. Вернулась тошнота, удачно забытая после первого приземления под розовым небом, и пересохшее горло потребовало воды, которой, естественно, не было. Как и Крумма.
- Доигрался, - обнаружив, что способность двигаться исчезла вместе с пруссаком, Зена окончательно разозлилась. - Те воины могли помочь нам или дать информацию, зачем было пробивать шар?! - Она выдохнула сквозь зубы. - Я не буду тебя больше спасать, Гай Юлий. Из-за тебя мы здесь. Я не хочу знать, что находится за пределами нашего мира, я хочу вернуться к семье. Помешаешь мне еще раз - и я убью тебя. Обещаю.
Если в Кабту-Иланне сводят счеты цивилизации и эпохи, почему бы заодно не свести и свои?

+1

18

Почти каждый из нас хоть раз в жизни мечтал бросить всё. Но всех что-то останавливает: кого-то необходимость трудиться и достигать чего-то нового, кого-то забота о семье, некоторые просто боятся неизведанного. Хотя, Цезарь точно не знал и сейчас вообще предпочитал даже не думать об этом. Что такое страх? Чего боятся люди? И как с этим бороться? Все знают, что в большинстве случаев страх возникает перед неизвестностью. Больше всего на свете человек боится того, чего он не знает. Страх - это защитная реакция организма перед неизведанным. Например, в раннем возрасте боятся разлуки, потому что мир ещё не известен. Многие дети боятся чужих людей, потому что просто привыкают видеть перед собой близких людей, постоянно находящихся рядом, а чужие люди их пугают.
Стало темно. И еще, боязнь темноты… Так как в темноте глаза плохо видят, перед взглядом начали вырисовываются странные образы, воображение воплощало себя в страшных картинах. Цезарь не задумывался ранее о том, что может происходить, когда оказываешься там, где заканчивается Вселенная. По крайней мере, эта Вселенная.
Недаром последние несколько дней перед всеми этими событиями он получал уже совсем бессмысленные донесения от предсказателей – всяких там потрошителей птиц и толкователей грома. Более того, суд претория был два дня закрыт оттого, что наблюдались странные полеты орла над лагерем – птица проявляла какую-то нерешительность, то удаляясь, то приближаясь на расстояние полета стрелы. Терпению Цезаря пришел конец. Он отказался лично молить богов, изображая испуг и уничижение. Поэтому на его стали смотреть косо, а приближенные удостоили советом потакать народным суевериям.
Надо было бы отменить коллегию авгуров и объявить, что отныне не будет неблагоприятных дней; подробно изложить своему народу причины, побудившие к такому решению. Что доставляет больше радости, чем прямота? Ведь Цезарь уже распустил коллегию девственных весталок; он отдал замуж дочерей самых знатных семейств, и они народили Риму сыновей и дочерей. Он закрыл двери храмов, всех храмов, кроме святилища Юпитера. Он бы скинул все суеверия назад, в пучину невежества и страха, откуда они явились в то предательское полунебытие, где фантазия порождает утешительную ложь. И наконец настала минута, когда он отодвинул в сторону все, что свершил, и начал сначала, утверждая, что человек — один в мире, где не слышно никаких голосов, кроме его собственного, в мире, не благоприятствующем ему и не враждебном, а таком, каким человек его сотворил.
Но, с другой стороны, отсутствие религии загнало бы суеверие в подполье и придало верованиям тайный и еще более низменный характер, как опасался Цицерон (и, кстати, это уже произошло); не потому что такая кардинальная мера подрывает общественный строй и погружает народ в страх и отчаяние, подобно овцам, попавшим в буран. Природа жизни такова, что расстройство от постепенных перемен бывает ничуть не меньше того, какое вызывают резкие и решительные повороты. Нет, и руку Цезаря и волю остановили не возможные последствия такого шага; воспротивилось что-то в нем самом, самое его существо.
Он сам не был уверен в своей правоте.
Теперь он знал, что нашим существованием правит некий разум, и что во Вселенной есть свои тайны. Какую радость испытал бы он, если бы мог убедиться в обратном! Тогда он, наверно, захотел бы жить вечно. Как страшен и величествен был бы удел человека, если бы он сам, без всякого руководства и утешения извне, находил бы в самом себе смысл своего существования и правила, по которым ему следует жить!
… Когда он услышал про сотрясение мозга, он чуть было не рассмеялся.
Некогда он дал обет никогда не допускать тут ни малейших сомнений, с какой-то поразительной беспечностью установив для себя, что душа угасает вместе с телом, в щемящем чувстве отречения и горя. Ему казалось, что он ничуть не усомнился в непреложности этого суждения. Однако был только один способ утвердиться в чем-нибудь — совершить рискованный поступок в согласии со своими убеждениями, сурово разобраться в себе самом, перенести любые последствия, если истина в конечном счете придаст новые силы миру и всем, кто в нем живет, — но лишь в том случае, если бы Цезарь был действительно уверен, что в этом уверен.
Но какое-то сомнение все же останавливало его всегда.
Во Вселенной - или за ее пределами - существует разум, влияющий на нас и управляющий нашими поступками. Все остальные чудеса хлынут следом; тогда существуют и другие высшие силы, которые внушили нам, что такое совершенство, и надзирают за нами; тогда у нас есть и душа — ее вдыхают в нас при рождении, и она переживает нашу смерть; тогда есть и воздаяния, и кары, придающие смысл малейшему нашему поступку.
Да, Цезарь никогда не был привычен к колебаниям, но теперь он колебался. Разве мы не чересчур просто объясняем то, что несет с собой пламя, населяющее мир людьми? Лукреций, может быть, и прав, а наше вечное шутовство — ошибка. По-моему, он всегда знал и только не хотел в этом признаться, что даже разум, который задает эти вопросы, — даже он пробуждается, питается и движим самою природою вещей... Помня и в самом деле основной путь, по которому в нашу жизнь входит то, что больше всего нас ослабляет, в ней легко найти утешение и ложь, примиряющие с невежеством и безволием, высочайшее проявление человеческой мощи с потусторонним голосом?
Тот проблеск какого-то высшего знания и блаженства, сопутствующий болезни, от которого нельзя отмахнуться. Временами Цезарь ощущал, будто и его жизнь, и его служение Риму определяются какой-то вне него существующей силой. Очень может быть, что он самый безответственный из безответственных людей, и уже давно мог бы принести Риму все те беды, от которых страдают государства, не будь он орудием высшей мудрости, избравшей его за слабости, а не за достоинства. Он не подвержен сомнениям и быстро принимает решения, вероятно, только благодаря чему-то явно постороннему, что является воплощением любви, которую боги питают к Риму, и именно это и обожествляют солдаты, по утрам возносит молитвы народ...
Несколько дней назад Цезарь в гордыне своей считал, что не ценит мнения о себе других людей и что ни у кого не ищет совета. А вот теперь он понял, что за ним и обращался.
- Понятно, - коротко бросил он Зене и приготовился к худшему, так как здесь их явно не ждало ничего хорошего.

+2

19

Лаконичности римлянина можно было позавидовать. Впрочем, выплеснув ярость, Зена немного успокоилась и вернулась к наблюдениям, подсказавшим то, о чем она и раньше догадалась. "Понять бы, где мы - там и выход можно поискать", - думала женщина, пытаясь скосить глаза и рассмотреть находящееся сзади. Ничего, за что зацепился бы взгляд, в угол обзора не попадалось - широкая, закрытая со всех сторон комната без пола, стены которой, если не брать в расчет их движение, кажутся сделанными из мягкого материала. Хотя мягкий далеко не синоним хрупкости. В путешествиях по затерянным землям Королева Воинов встречала растительного происхождения смесь - ее собирали из порезов на деревьях - затвердев, та превращалась в особое вещество, разорвать или разрубить его было не так-то просто. Оно тянулось во все стороны, но и только. Жители тех мест широко использовали его в быту и секретом производства с чужаками не делились. Зену это не беспокоило, но заезжие купцы негодовали, призывая проклятья на головы упрямцев, что нелогично: свои денежные махинации и тайны ремесла они оберегали куда ревностнее.
Окончательно отойти от вопроса побега не дал голос, зазвучавший отовсюду сразу. Приятный слуху тембр воспринимался крайне остро, и воительница была уверена, что запомнит каждое произнесенное слово. Источник голоса, похоже, пожелал остаться невидимым, но, отсутствуй у него тело на самом деле, гречанку бы это не удивило. После всего увиденного в Кабту-Иланне розовая клетка выглядела почти нормальной. Почти. На какую из частей адекватности новая локация претендовала, Зена не могла определить сразу, поэтому предпочла молча следить за беседой Цезаря и размышлять - благо, к ней и не обращались.
А подумать было о чем. Если невидимый собеседник не бог, то кто тогда? Есть ли над бессмертными с общепризнанной властью еще более сильные и мудрые? А, может, это всего лишь воплощение уже знакомой сущности, меняющееся со временем, людьми и местом? Или дурная шутка какого-то бога, который погрузил Зену с Гаем Юлием в сон и издевается над их сознанием у стен разрушенного города. Любая гипотеза, в принципе, имела право на существование, определить же истину пока возможностей не было.
"Ты будешь как мы", - проговорил голос. Все правильно, изначально в мире нескончаемых войн ждали римлянина, Зену утянуло с ним по ошибке. Но ошибка ли это?
"Мы можем больше, чем Боги, которых вы в состоянии представить" - пожалуй, нет, не ошибка. Судьба? Цезарь идет по пути величия, что нужно этим существам от обычного воина, коих в Древнем Мире не счесть?
Разговор о конечном и бесконечном продолжался, и одна из последующих фраз существа заставила глаза Зены сверкнуть. Если их с Цезарем забросило в параллельное измерение, как утверждает голос, значит, родная Греция жива, а они не сошли с ума. "Крумм был прав... Где он сейчас, интересно? - Храброго пруссака было жаль, если смерть настигла его в момент крушения шара. - Какая смерть, Зена? В этом мире никто не рождается и не умирает, Перемирие просто передвигает людей в начало. Как костяные фигурки на столе полководца".
– Где мы? – спросил Цезарь.
– За пределами Вселенной, на ее поверхности. Чтобы ее понять и изменить, нужно ее покинуть, - тут же отозвался голос, добавив к головоломке еще несколько фрагментов, бережно подобранных Зеной. – У тебя будет выбор. У тебя будет возможность прервать цепь преступлений. Прервать цепь войн. Ты вернешься в Грецию и вылечишься от войн.
- А я? - вопрос вырвался сам собой. Воительница обругала себя за несдержанность, но собеседник ответил так же спокойно:
- И ты, - тот факт, что Зена не очень хотела от них лечиться, никого не волновал. "И на том спасибо", - значит, куда бы не отправили Гая Юлия, ее Вечность не пройдет в мешке из пульсирующих труб.
Постепенно задумка здешних правителей становилась все яснее и не могла не восхитить гречанку масштабами. Войну не прекратить силой, рассмотрев же ее со стороны, поняв и уничтожив в зародыше причины, вызывающие ее, смертные и правда могли шагнуть на следующий уровень понимания. Вот только война всегда остается войной. Прекратятся вооруженные конфликты - появятся конфликты умов и талантов. Битва перейдет на тонкий уровень политики - и не нужно осадных сооружений, крепостных рвов, сигнальных огней на вершинах гор и холмов: судьбы миллионов будут решаться росчерком пера на документе. Сейчас это прерогатива наступлений и контрнаступлений на выбранной местности, которые еще можно провести честно, не ударяя в спину и не добивая упавших, но не Зена с Цезарем, там кто-нибудь другой добьется исполнения планов невидимых божеств. А дальше что? Не станет ли следующий виток истории началом конца? Воительница помнила Элая и сотни других проповедников, пострадавших за идею пацифизма. Знал ли хоть кто-нибудь из них, что всеобщий мир, в который они свято верили, через несколько лет спровоцирует войну против богов - столь кровопролитную, что одно упоминание о ней и спустя десятки лет будет вызывать дрожь в самых стойких сердцах? Не знал. Не мог знать. Невидимые хранители Кабту-Иланна в своем высокомерии не думали о последствиях - заблуждение всех, кто стоит у руля и ведет за собой увлеченные фантомом свободы массы. Зена к последним себя не относила, но ей было нужно выбраться. Ради этого она готова была на все, даже сыграть заинтересованность в заведомо проигрышном, как ей казалось, предприятии. Может, это и шло вразрез с принципами чести, вот только гречанка еще с юности уяснила: честность и благородство, бесспорно, хороши, но в трудные времена практической пользы не приносят. Хочешь выжить, спасти любимых - сражайся любыми способами, пока не останется сил, а когда рухнешь от бессилия - вспомни, ради чего все было, и продолжай идти вперед. 
Тем временем голос замолчал, и вокруг героев начал сгущаться сумрак, добавляя резкости на стены помещения. Через минуту он превратился в непроглядный мрак, настолько плотный, что его можно было зажать в кулаке. Темнота давила на веки, отзываясь болью в висках, а головокружение усиливалось. Вернулась подвижность - шевельнув рукой, Зена нащупала что-то твердое под собой, но облегченно вздохнуть не смогла. Незримое препятствие мешало легким набрать кислород, и они горели огнем. От стука крови в яремной вене разрывалась голова - женщина ощущала его, словно сама была наковальней, на которой тяжеленный молот выковывал лемех, - но сильный удар в основание шеи снял преграду так же быстро, как та появилась. Жадный вдох оставил на языке привкус морской соли. Ветер в Кабту-Иланне не имел ни запаха, ни вкуса - неужели дома?.. Заслонив лицо ладонью от бившего в лицо солнечного луча, она, наконец, разглядела перед собой обутые в сандалии ступни. Проследив взглядом вверх до конца, воительница порадовалась, что сидит: ее, лишившуюся способности удивляться, увиденное попросту шокировало. Не веря собственным глазам, Зена с ужасом смотрела на девушку со смуглой кожей и копной темных локонов, перетянутых у лба темно-красной лентой - приветом из далекого кошмара, воплотившегося в реальность волей бога-невидимки. 
Из носа текла кровь - вытерев ее ладонью, женщина поднялась с дощатого настила, заменявшего пол в каюте. Ноги заметно дрожали, но не качка была тому виной. В том, что она на корабле, Завоеватель - отныне стоило называть себя именно так - не сомневалась. Она хорошо помнила погожее утро и изматывающую тренировку с рабыней - М`Лайла в тот день обучила Зену не одной акупунктуре, но и серии ударов, включая перебор ногами с опорой на воткнутый в землю шест. Помнила брюнетка и другие события: ужин с Цезарем, страстную ночь, прощание с рассветом на берегу, куда ее корабль причалил за выкупом...  Детали, естественно, притупились, но основное память сохранила.
М`Лайла усмехалась, скрестив руки на груди. Зена из прошлого отомстила бы за шутку, Зена же из будущего лишь потерла шею и внимательно посмотрела на рабыню.
- Ты умеешь плавать? - спросила она на галльском наречии. Глаза М`Лайлы расширились от удивления.
- Ты понимаешь мой язык? Но на палубе...
- Тогда я его не знала. Это сложно объяснить, но между нашими встречами прошли десятилетия. Так умеешь?
- Да, - М`Лайла с опаской кивнула, очевидно, считая пиратку сумасшедшей.
- Подожди, пока команда уйдет на ужин, ты услышишь. Сними кандалы и прыгай в море. Суша недалеко, ты сумеешь доплыть, - с этими словами гречанка бросила темнокожей пленнице связку ключей, поднятую с пола после прихода в себя.
- Почему ты помогаешь мне?
- Ты спасла мне жизнь, - просто ответила Зена, направляясь к двери. Непонимающий окрик девушки заставил ее обернуться. - М`Лайла, меня отправили в прошлое, чтобы я могла изменить будущее. Не знаю, как и каким образом, надеюсь узнать это в процессе. Тебя убьют римские солдаты, если ты останешься и поможешь мне, когда... - "когда Цезарь сломает мне ноги и распнет на кресте, как последнего разбойника". - Просто поверь, тебе лучше уйти сегодня.
- Ты знаешь мое имя... - М`Лайла спешно сплела пальцы в охранный знак. - Ты провидица?
- Я воин, - Зена улыбнулась. - По крайней мере, была им четверть часа назад. Все будет хорошо. Верь мне, - повторила она, покидая каюту и с трудом добираясь до своей.
- Тэлас, приведи ко мне римлянина. И подай две бутылки вина. Живо! - рявкнула женщина подобострастно подскочившему матросу. Тот умчался выполнять приказ, а Зена закрыла за собой дверь и на миг прислонилась к ней спиной. Это не могло быть правдой... Это сон, чудовищная игра воспаленного разума, порожденная усталостью и пережитым волнением при крушении воздушного шара... "Рана!" - осенило брюнетку. Сорвав безвкусное монисто, халтурно сделанную кольчугу (теперь-то она разбиралась в амуниции и оружии) и выдрав из длинных - раза в два длиннее прежних - волос металлические бусины, она осмотрела руки и бедро сквозь прорезь в шароварах - боги, неужели она носила это безобразие?! - но на коже не осталось и следа от неудачной попытки избежать вражеского клинка. В отражении начищенной до блеска серебряной пластины, Зена едва узнала себя: на нее с вызовом смотрела молодая, полная амбиций и тщеславия жительница Амфиполиса - города, который набеги не единожды превращали в руины.
Осознание реальности припечатало гречанку к полу: она в прошлом. В том, где у нее нет ни Ганника, ни Микаэлы, ни Солана... Шлейф блистательных побед, невероятных приключений и знакомств, меч с шакрамом, Арго, Геракл с Габриэль, спасенные невинные - всем им только предстояло появиться в жизни Королевы Воинов, не Завоевателя! "Что же я наделала?" - зажав рот рукой, чтобы не закричать в голос, Зена неосознанно опустилась на колени: у нее в буквальном смысле подкосились ноги. Тело сотрясала дрожь, как от лихорадки, а правда выжигала дыру в сердце: им с мужем и с дочкой никогда не свидеться. Ей предстоит искоренить войну в себе и провести остаток дней за мирным существованием в каком-нибудь маленьком городке - в том же Амфиполисе, если мать простит ее. Не будет Борайеса, Ареса, Автолика, Тары... рывком вскочив, Зена заметалась по каюте, когда в дверь постучали. Заставив себя остановиться, Завоеватель с деланным равнодушием смотрела, как Тэлас вносит бутылки, кубки и фрукты, а следом вталкивает в каюту Цезаря. Первым, что заметила женщина, была цепь на руках полководца. Оказывается, она приказала его заковать - этого Зена не помнила. Матрос завозился с ключом, но Зена, забрав его, отпустила мужчину прочь. Страшась не увидеть в глазах Гая Юлия отголоска Кабту-Иланна, воительница, опустив взгляд, молча приблизилась к пленнику и вставила ключ в замок браслета. Цепь с грохотом упала на доски. Бросив ключ на большой сундук, заменявший стол, брюнетка подошла к крохотному оконцу в борту корабля, через которое виднелось закатное солнце.
- Скажи мне, что это не сон. Ты был там, Гай Юлий, ты ведь видел розовое небо и Перемирие? - голос ее прозвучал тихо, но сама она не повернулась, продолжая смотреть на небо и отсчитывая про себя секунды до того, как вместе с золотой звездой за горизонт упадет последняя искра надежды.

+2

20

Каким-то образом Цезарю помогли найти нужную точку в пространстве и времени, и он синхронизировался. Некоторое время мир вокруг него продолжал вращаться, пока ему не удалось стабилизировать зрение и ход мыслей.
Он ждал и думал. У него перед глазами простиралась вся Вселенная, а он почти ничего в ней не видел. Вселенная была колодцем, и каждый человеческий (и не только человеческий) взгляд пробивал в ней другой, более узкий колодец. И все они переплетались, но не смешивались и вели к поверхности Вселенной, где наконец то сливались воедино – в Кабту-Иланне... Каждая точка Вселенной, как сказали ему, имеет свою собственную вселенную. Для одного наблюдателя. Для одного действующего лица. Каждый пытается прочесть линию своей судьбы на стенках колодца. Каждый, если может, старается изменить ее к лучшему. Тот, кто роет свой колодец, не познав самого себя, рушит другой, соседний колодец. Но только не в Кабту-Иланне. Не на поверхности Вселенной. Для Богов Кабту-Иланна вселенная и так слилась с космосом. Им приходилось учитывать все. И всех.
Внизу вспышки прочесывали небо – страхи еще одного отрезка перепутавшейся истории. Но, наверное, масса двух человек, даже вместе взятых, была слишком мала, чтобы их обнаружили и открыли огонь.
Цезарь колебался.
Так стоит ли все таких усилий? Ночь и ужас после битвы... Или Зена действительно не имела понятия о том, что случится за этим отрезком времени в несколько секунд, где будущее было для нее свершившимся фактом? Обреченный город, растерянное блуждание по улицам, которые, казалось, возникли из ниоткуда – а так оно на самом деле и было. Дом мертвых женщин посреди трав на незнакомом месте. Кабту-Иланн, кипящий котел войны, где даже смерть была всего лишь коротким Перемирием. Интриги, заговоры, глупая возня воинственных фанатиков, разрывающая ткань времени...
Цезарь поднял глаза. Золотые песчинки на стенках колодца. Их было больше, чем тех, что сияли в небе Земли. Через много тысяч лет они останутся почти такими же. Каждая была загадкой, парадоксом, частицей истории. Для человека из прошлого они были лишь безразличными огоньками. Нынешнему Цезарю они казались ступенями лестницы, приставленной к стене времени.
Он мог дать самому себе дожить то короткое время, которое ему еще оставалось, и исчезнуть. С ним исчезнет и горечь. Это будет самое великолепное самоубийство. Но, с другой стороны, Цезарь не хотел умирать.
«А разве я и он – не одно?» – спросил себя Цезарь. И ему подумалось, что ему действительно сказали лишь половину правды. Война и была, может, результатом разрыва в единстве всех вероятностей Богов . Но почему Богов? Почему их должно быть много? Не существовало ли точки, где все Боги Кабту-Иланна являлись вероятностями одного? И не одолела ли этого единственного однажды скука, и не решил ли он разбросать в океане забвения свои лики, быть каждым человеком и всеми людьми, каждым существом и всеми существами? Скалой и стеклом, звездой и волной, пространством и временем?..
«Что это, сон? – спросил себя Цезарь. – Или мои воспоминания
Если он умрет, то никогда не узнает, выживет ли другой Цезарь. Лишившись жизни, он лишится и воспоминаний о том, что жил.
Есть по крайней мере три уровня существования. Уровень потенциального существования – как у тех лиц, которые были лишь вероятностями, занесенными в призрачные реестры Кабту-Иланна. Уровень линейной жизни – жизни Цезаря, где человек оставался пленником, заключенным между рождением и смертью. И, наконец, уровень сверхжизни, который простирался перпендикулярно оси времени и потому был свободен от времени...
Все это напоминало фазы движения частиц из той, фалесовой или демокритовой физики – как будто ученые времен зарождения человеческой мысли предугадывали великую истину. Частица, получив заряд, поднималась на более высокий энергетический уровень. Она становилась чем то другим, не переставая быть самой собой. Она могла вернуться к своему первоначальному состоянию, излучив частицы низшего.
Цезарь подошел к порогу сверхжизни. Он мог снова опуститься на уровень линейной жизни, отторгнув, излучив свое существование в последние дни, которое стало лишь одной из вероятностей, почти лишенной возможности реализоваться. Его жизнь не исчезнет полностью, но станет почти нереальной. Не останется ни массы покоя, ни заряда... Кто нибудь в лаборатории Кабту-Иланна зарегистрирует нечто вроде пучка искр и запишет исчезновение еще одной сверхжизни.
Но ведь все страницы книги не могут переполниться горечью...
Цезарь решился.
Черная громада небытия заслонила звезды над его головой. Вернулись старые воспоминания. Перед самой катастрофой, перед ранением в битве и обмороком он увидел какую то вспышку, ослепительно яркую, но такую короткую, что решил тогда – показалось. Впрочем, тогда у него не было времени, чтобы думать.
Нет, это невозможно. Он же сам вызвал катастрофу.
- Я всему научусь, – сказал Цезарь, вспоминая своих погибших товарищей. Для них он ничего не мог сделать. Не мог вернуться назад и вступить в поединок с самим собой, чтобы помешать себе начать новые войны.
Он еще старался убедить себя, что всех этих погибших людей так или иначе уничтожили бы. Но это тоже был самообман. Где то там, на Земле, много лет назад, другой Цезарь пытался выжить. Он еще не знал, что под холодным взглядом веков случится с войной, что он услышит в Кабту-Иланне Голос Богов и что достигнет, быть может, сверхжизни...
Почему я? – спросил Цезарь, возвращаясь на дороги будущего.
Ему откликнулось множество отзвуков со всей длины жизни Цезаря и других жизней, что шли рядом. И ему показалось, что он слышит, как сознание его наполняется шепотом, в нем рождались слова – отголоски океана сознаний других людей. Он почувствовал, что готов войти в контакт с бесчисленными Цезарями из будущего, подумал, что узнает, чем они живут, и будет видеть их глазами и думать, как они. Но он остановился на пороге, как будто споткнулся, и не решился сделать следующий шаг, потому что время и опыт еще не сделали свое дело, и потому что перед всеми теми Цезарями еще только замаячил призрак удачи.

***

- Скажи мне, что это не сон. Ты был там, Гай Юлий, ты ведь видел розовое небо и Перемирие?
- Да, все так и было, - ответил он. – Не знаю, как ты, а я чувствую, что все еще могу отказаться от предложения Богов Кабту-Иланна и закрыть за собой дверь, но тогда наверняка погибну, - добавил он.
Вторую часть своих мыслей он не сразу стал произносить вслух, но пришлось:
- Есть и другой исход, при котором мы вдвоем вернемся к неизвестному мавзолею, и я умру позже, или попаду к тем амазонкам, когда они оживут. Немногие пленники возвращались из-под власти женщин. И ни один не вернулся невредимым.
Цезарь мог предоставить самому себе пройти до конца предначертанный ему путь. Тогда он, - политик и полководец, - исчезнет. Стоит ли ради этого обрекать себя на все испытания и одиночество? А что решит другой Цезарь, завершив свои странствия?..
- Там, за жизнью, есть сверхжизнь, - продолжал он. – Это как страницы книги. Закончилась одна – тут же начинается другая. Наши жизни не бесконечны, но безграничны, сказал Голос Богов в Кабту-Иланне. Мы обретем власть над временем. Станем такими, как они.
Допустим, он ничего не сделает. Уйдет. Тогда Зена будет действовать дальше, сообразно своему назначению. Выживет, в этом сомневаться не приходится. Со временем выиграет очередную войну. Расширит свою империю. Силой оружия или хитростью будет держать в руках подвластные земли. Спровоцирует смуты, начнутся новые войны...
Он вдруг понял одну вещь. Это старая история. История многолетней давности, извлеченная на свет.
- Там, где мы побывали, войны между Римским государством и его противниками забыты и похоронены. В этих войнах никто не одержал победы, в сущности, все стороны проиграли. И как бы мы ни поступали сейчас, все равно в итоге случится именно так.
Для него это уже перестало быть важным. Он больше не был тем Цезарем, которого заботили только исход очередной войны да собственная шкура.
Он стал кем-то другим. Ушел слишком далеко.

+1


Вы здесь » Древний мир героев и богов » Альтернативная реальность » "Встретиться вновь"


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC